Нечисть замолкла, прислушиваясь. Пригнулись к земле демоны, опустили морды волкодлаки, укутались в перепончатые крылья упыри. Склонились к земле маки, сомкнули свои лепестки, и каменные столбы засеребрились. И натянулась между мной и Ильмиром золотая нить, свернулась узлом, а после вспыхнула в дегтярном небе чистой и яркой звездой.
— Истинно любящие… — пронеслось над войском мрака, и завыли тоскливо звери темноты. И было в этом плаче что-то такое, что сжалось на миг мое сердце, пожалела я их.
— Отпусти, демон! — прохрипел Ильмир. — Отпусти ее…
— Отпусти… — прошелестело эхо, подхватил ветер, провыла нечисть.
— Никогда! — зарычал Шайтас. — Моя ведьма! Моя! Навсегда моя!
— Права не имеешь, — я вскрикнула, а из-за черных столбов выступила сгорбленная и сухонькая старушка. А за ней — целое полчище духов стояло. Свет нашей звезды позволил им найти дорогу в Омуте.
— Бабушка! — протянула я ладони. Но она лишь мельком мне улыбнулась и вновь обратила гневный взор на демона.
— Не имеешь ты права их пленить, Шайтас! Их души чисты и свободны, и тебе не принадлежат! Все слова и обещания ты обманом и силой вырвал, ничего тебе не отдано добровольно. Душа Ильмира очистилась от зла любовью всепрощающей, понимающей и вечной. А душу Шаисы тебе вовек не пленить. Ворота она не открыла, любовь сохранила и согласие свое тебе не даровала. Свободны они от Омута и твоей власти.
— Не отпущу ведьму! Моя! — все человеческое исчезло из облика демона, и стал он зверем — крылатым и рогатым, красноглазым. Оскалился, повернул ко мне голову. — Моя!!! Шаисса…
— Не твоя она, — твердо оборвала бабушка и ударила по земле клюкой. И от сухой деревяшки поползла в нашу сторону тропка, и пробился сквозь мертвую землю вереск. Розовый, белый, вишневый — закипели тугие соцветия, поплыл над Омутом медовый аромат, закружил голову, открывая ворота миров. Но лишь для нас с Ильмиром. Потому что ходить тропою вереска демонам не дано…
Я лишь успела оглянуться в последний раз на бабушку, и моя ладонь коснулась ладони суженого.
Омут растворился, затянутый вересковой дымкой, блеснули яростно глаза Шайтаса. Он смотрел на меня сквозь миры, ждал. Но я отвернулась и вложила ладонь в руку Ильмира.
Миг, и взвились вокруг нас костры срединной ночи, окружили смеющиеся люди, словно и не было ничего. А через поле уже бежали Таир и Леля, и гасли звезды, сменяясь ранней зарей.
Ильмир вздохнул и прижал меня к себе, крепко так, по-настоящему, сжал в объятиях, как сжимает мужчина ту, что боится потерять больше всего на свете.
— Никому я тебя не отдам. Никогда. — сказал он.
И я поверила.
С Ольгой я попрощалась на заре и теперь корила себя, что не проводила лично, отпустила, поверила ее смеху и веселым уверениям, что сама справится, не впервой. Но все же места здесь дикие, непроходимые. И на ее машинке-малютке не доехать. Транспорт ходит лишь до ближайшего городка, а сюда, вглубь карельских лесов можно добраться лишь на вездеходе. Или пешком. И хотя сестре не впервой по местным лесам пробираться, я слегка волновалась.
Но в этот раз Леля приехала не одна, привезла с собой вихрастого парня с глазами цвета неспелого крыжовника. И я удивилась. Сестра знает, что гостей я не жалую, да и мало находится охотников лезть в карельскую чащу, в гости к такой нелюдимой и странной родственнице. Да и сама Ольга предпочитает здесь отдыхать, а не устраивать романтические посиделки. Она, как и я, любит этот дом, стоящий на отшибе, смотрящий окнами на зеленое озеро и лес, окруженный, словно стеной, мшистыми валунами да вековыми стражами-елями. Говорит, что здесь она дома. Но жить предпочитает в городе, дышать там дождем и туманами, а потом сбегать от каменных мостовых и шумных проспектов сюда. И спутников с собой никогда не брала. Поэтому я на парня смотрела внимательно, хоть и удивленно. Но то, что видела, мне нравилось, и, пожалуй, понятно было, отчего Лелька его решилась привезти в этот дом. Было в вихрастом и смущенном пареньке что-то правильное, настоящее и глубинное. Что-то, что позволяло сказать, что дом его примет, и этот лес примет, и даже Леля когда-нибудь, возможно, тоже примет.
Сестра, как обычно, стоило зайти под сень этих сосен, растеряла свою обычную веселость и проказливость, и сделалась молчаливой и задумчивой. И вместе с тем — спокойной. Парень, представившийся Артемом, посмотрел ей вслед удивленно, потому что Лелька сбросила на пороге походный рюкзак, похлопала по бокам Теньку и ушла на задний двор, где была неприметная калитка.
Я же лишь усмехнулась.
— Ну, идем, Артем, потчевать буду, — позвала гостя в дом. — Меня Еленой зови.
— А Оля куда? — не понял паренек.
— С лесом поздороваться, — серьезно ответила я, глядя в зеленые глаза и гадая, как воспримет мои слова. Рассмеется? Или фыркнет презрительно? Но нет, Артем лишь кивнул понятливо.
— Это правильно, — он стянул с головы трикотажную синюю шапку, помял в руках и закинул голову, восхищенно разглядывая макушки синих сосен. — Я тоже хочу… поздороваться…
