— Что тебе Лёха. Алексей Семелесов, скоро весь мир будет проклинать это имя. Крейтон мне в этом хорошо помог, за столько лет я придумал тысячи планов по захвату мира, находясь у власти в этой стране, сотни планов по приходу к власти, будучи главой подполья, десятки по превращению в подполье, маленькой ячейки. Но, ни одного, ни одной несчастной идеи относительно того как заставить кучку недовольных правительством принять меня всерьёз. Благо теперь такой проблемы у меня нет.
— А Крейтон…
— А что Крейтон? Он всего лишь солдат, он хорошо дерётся, имеет харизму, такие лихие люди как он легко ведут за собой народ. Но он не злобный гений, нет, он не Лелуш Ламперуж и не Артемис Фаул, и уж точно не Максим Камерер. Ты думаешь, он чудовище, ты думаешь, его нужно бояться, что он дракон? Так ты ошибаешься. Аз есмь дракон!
— Ты болен, — произнёс Кистенёв, не отводя от него взгляда.
— А кто сейчас здоров, — бросил Семелесов и, взяв бутылку, глотнул виски прямо из горла.
После этого Семелесов поставил бутылку на место, немного помолчал, смотря куда-то в сторону, затем резко посмотрел прямо в глаза Кистенёву.
— Помнишь, я всегда говорил, что Бог милосерден. Так вот, Василий, я ошибался: он не милосерден, он справедлив.
И в тот момент его глаза блеснули таким безумным, но властным огнём, что зародили в душе Кистенёва непривычные ему чувства страха и неуверенности. Василий непроизвольно попятился и отвёл взгляд. Он не мог смотреть Семелесову в глаза, от этого взгляда ему казалось, что он тает внутри, как кусочек масла, истончается, исчезает, при этом оставаясь на месте. И этот почти заметный наяву блеск, будто сами зрачки юноши становились красными.
— Завтра Фракция Белой гвардии начнёт мятеж. Новый мир будет разрушен. Мене, мене, текел, фарес.
И Кистенёв не знал что ему делать, ещё никогда он не испытывал таких противоречивых чувств, ему хотелось не то плюнуть в лицо Семелесову, не то немедленно преклонить перед ним колено.
— Месть ничего не изменит, Алексей, — произнёс Василий, осторожно поднимая глаза.
— А я и не хочу мстить, просто хочу быть тем, кем считал себя всё это время.
После этого Кистенёв поспешно вышел из комнаты.
В тот вечер, последний перед мятежом Крейтон собрал часть личного состава сопротивления в овраге возле своего дома. Всего было около трёхсот человек. Они стояли на дне оврага, а мантиец возвышаясь над ними, со склона обращался к ним с речью.
Он не говорил ни о колбасе, ни о достатке, ни о деньгах. Он говорил о том что будет потом, рисовал собравшимся душераздирающие картины будущего, в котором не будет места ни им ни их детям, он лишал их самого ценного что есть у любого живого существа, уверенности в продолжении своего рода. Он играл на тех скрытых в глубине разума человека чувствах, что заставляли с ужасом смотреть на Солнце, зная, что через несколько миллиардов лет оно превратиться в красный гигант и спалит всё живое на земле. И судя по лицам собравшихся, это действовало. В конце Мессеир рассказал им о силе единства, о борьбе, о готовности отдать жизнь за родину и что родина это, прежде всего народ.
И в конце Крейтон поднял правую руку с отогнутыми троеперстием пальцами и прокричал:
— Свобода превыше смерти!
— Россия превыше всего! — разом ответили ему собравшиеся, поднимая руки с троеперстием так, словно вскидывали их в римском салюте.
Кистенёв с Семелесовым стояли рядом с Крейтоном, по сторонам, чуть позади него. Василий с ужасом смотрел то на людей внизу, то на Семелесова, который стоял с довольным видом, едва не светясь изнутри, сцепив руки в замок за спиной. И постепенно ему становилось по-настоящему душно, и ужас волнами накатывал на него. Только сейчас Кистенёв начинал понимать полностью безумие всего происходящего, но уже не, потому что он не верил в успех восстания, а как по противоположной причине.
Крейтон распустил всех уже после заката, пока ещё вечерние сумерки были достаточно светлы. Разбредались сразу в несколько сторон чтобы не вызвать подозрение, у людей, когда толпа из нескольких сотен человек, вдруг появится на окраинной улице. Кистенёв скоро остался один во дворе дома Крейтона. Несколько раз он с силой ударил по деревянному забору, после чего припал к нему, прислонившись лбом. Ему хотелось кричать, но Василий знал, что этого лучше не делать как знал и то, что завтра, он будет одним из тех, кто встанет на баррикады, вместе с Крейтоном и Семелесовым, и будет с ними до конца.
