Сегодня он впервые вышел из номера. Ноги дрожат, двигается он неуверенно. Пообедали в столовой отеля, современного четырехэтажного здания, какое можно увидеть где угодно — хоть в Гамбурге, хоть в Тулоне, словом, в любом месте на земном шаре. Много немцев и французов, гораздо меньше американцев, это, как правило, бизнесмены или богатые туристы. Ноябрь — лучший месяц в Мали и, следовательно, пик туристического сезона. Только что прошли дожди, и стоит прохладная погода.
Сегодня во второй половине дня я оставила У. одного, чтобы посетить по рекомендации Грира доктора Траора в Национальном музее. Спросила его об оло и получила в ответ несколько странный взгляд. Мы поговорили о Туре де Монтее. По мнению Траора, это империалист и шарлатан. Выдумал истории о колдовстве и человеческих жертвах с целью оклеветать африканцев и оправдать так называемую mission civilisatrice — цивилизаторскую миссию. Разговор явно сник. Я спросила, могу ли предложить музею некоторую дотацию. Тут разговор снова оживился. Оказалось, что доктор Траор провел год в Чикаго, так что у нас с ним было нечто общее. Я выписала чек; мы прошлись по архиву, Траор показывал мне обычные деревянные полки, изъеденные термитами; на полках лежали ветхие рукописи, покрытые красновато-рыжей пылью. Как ни странно, они не ввели каталог Национального музея Мали в компьютер. Я повязала голову банданой, чтобы отчасти прикрыть и лицо, бесцельно походила час-другой по музею. Только представить себе, что проведешь остаток жизни при этой, не до конца каталогизированной коллекции, без мужа, без семьи, постепенно превращаясь в иссохшую старую деву… Собственно говоря, я же не старая дева, я была бы разведенной женщиной. Найду ли я что-либо привлекательное в своей ученой карьере теперь, когда рухнул мой брак? Если он рухнул. У. сейчас спокоен, послушен, но это, пожалуй, еще хуже, чем то чудовищное возбуждение, в котором он недавно пребывал. Вернувшись в отель, я нашла его очень вялым и подавленным. Доктор Роутиф переусердствовал с успокоительными средствами.
Произошел небольшой скандал в вестибюле отеля. У. стоял там, и вдруг какой-то турист приказал ему вынести его багаж, размахивая денежной купюрой. У. отошел в сторону, турист последовал за ним и схватил за рукав, тогда У. нанес ему удар в нос. Я это видела. У. улыбнулся, кажется, впервые за последние месяцы. После этого случая мы пребывали в отличном настроении весь день. Пошли на Гран-Марше, съели ланч, разговаривали, шутили — почти как в былые времена. Это «почти» весьма существенно. Я с трудом припоминаю, как оно тогда было. Может, все это лишь фантазия. Влюбленность — та же галлюцинация, как говаривал М.
Бамако куда лучше Лагоса, это оживленный, дружелюбный город, я еще не видела здесь следов тяжких преступлений. Подружилась с одной американкой, медсестрой-монахиней по имени Долорес. Забавная пташка. Большую часть времени она проводит в буше, делая прививки и оказывая посильную медицинскую помощь больным детям. По рекам она разъезжает в пироге, а по сухопутным дорогам — на мопеде. Просила ее помочь мне в изучении языка бамбара, который мне может понадобиться. Она назвала мне несколько имен.
Нам пришлось покинуть отель из-за вспышки У. в вестибюле. Я спросила, где бы он предпочел поселиться. Он ответил, что в любом месте, где нет туристов. Позже я переговорила с Долорес, она посоветовала нам пожить на реке.
Пишу это, глядя на коричневые воды Нигера с палубы нашего плавучего дома. Здесь можно приобрести все, что вам нужно, включая и черный гашиш, с проплывающих мимо судов-магазинов. Мы оба курим гашиш. Это упрощает отношения, а У. говорит, что помогает ему писать. Я не знаю, что он пишет, У. больше не читает мне своих новых произведений. Никакого секса, я его не хочу, а он не предлагает. Мы ни разу не говорили о Лагосе.
Дни однообразны, я провожу их в пыльном архиве, и понадобится еще целый месяц, пока мы сможем предпринять небольшое путешествие вверх по реке до Дженне, где полюбуемся мечетью — как утверждают, самым большим глинобитным сооружением в мире.
