Господин Адедайо очень стар, полон чувства собственного достоинства, аристократичен. Работает он в маленьком дворике возле своей мастерской, сидя на земле и опершись спиной на большую смоковницу. Берн спросил, позволит ли он мне снять его на видео за работой. А. бросил на меня странный взгляд и сказал, что не думает, будто мне это удастся, имея в виду духовную сторону его труда. И тем не менее в то время, как я несколько часов снимала на пленку его работу, от А. и от изготавливаемой им маски исходила некая божественная сила, которую я ощущала, но не в состоянии была бы описать.
Он работал инструментом, который проделывал в дереве крошечные треугольные углубления; А. наносил сотни таких углублений, располагающихся по определенным линиям, прямым и изогнутым, и я смотрела на это, не в силах отвести глаз. Наступил вечер. Пришла женщина с фонарем. Мы с Берном одновременно вздохнули, очень глубоко, и засмеялись. Это было как в церкви. Ни с чем подобным мне не приходилось встречаться в Нью-Йорке, в Сохо — районе, густо населенном художниками.
Позже я упомянула об этом Берну, и он объяснил такое восприятие невыразимым и загадочным влиянием антропологии, гораздо более значительным, чем аплодисменты нашей избранной публики, кучки напыщенных верблюдов. Сказал, что научил меня этому он, имея в виду М., и был прав, потому что М. учил меня или старался научить тому, чем жил сам, а я старалась забыть уроки, потому что для нас, бесцветных и равнодушных, это все равно что наркотик, и я опасалась передозировки. Я переменила тему разговора, понимая, что, если он и дальше пойдет по такому руслу, Берн станет уговаривать меня рассказать о происшедшем со мной у ченка, а говорить об этом я не могу.
У. не пришел на обед, никто не знает, где он. Спросила Соронму. Он дал уклончивый ответ. Дескать, он сейчас вместе с локи, крутыми местными парнями, придающими, так сказать, некий колорит его работе.
Полная катастрофа. Не могу писать. Идиот!
— Ты куда? — спросила миссис Паз, когда он направился к двери.
— Ухожу, мами, — ответил он. — Надо сделать некоторые покупки, потом съезжу помыть и почистить машину, потом уберусь в квартире, а потом схожу в бассейн поплавать. Или ничего не буду делать.
— Что значит «ничего»? — вопросила миссис Паз с каменным лицом.
— Ничего — значит ничего. Видишь ли, мами, по-английски это называется выходной день. Сегодня у меня выходной, и я собираюсь взять еще один такой же завтра. Это уик-энд. У меня он бывает раз в четыре недели, и я намерен этим воспользоваться.
— Завтра ты мне нужен здесь, — заявила она без всякой приятности в голосе.
— Я тебе нужен завтра, но ты меня не получишь. Ты, видно, не думаешь, что мы в полиции занимаемся делом, однако мы вкалываем так, что будь здоров, и я намерен сделать перерыв, как говорят опять-таки американцы.
— Понимаешь, сын мой, ты еще не настолько взрослый, чтобы я не дала тебе оплеуху, если ты станешь со мной так разговаривать. Как насчет сегодняшнего вечера?
— Сегодня я развлекаюсь, — сказал Паз.
— С кем?
— С одной молодой женщиной. Угощаю ее ужином, веду в театр, а после театра надеюсь пригласить ее к себе и заниматься с нею сексом сколько хватит сил.
Она хотела дать ему в ухо и размахнулась, но Джимми был к этому готов и отклонился, так что ее кулак попал в пустоту, а Джимми спасся бегством через заднюю дверь в кухне. Миссис Паз, стоя в дверях, громко выкрикивала ему вслед ругательства, пока он бежал рысцой по дорожке. Как всегда после таких инцидентов, он давал себе слово прекратить батрачить на нее и съехать с бесплатной квартиры. Ресторан процветает, и у матери достаточно денег, чтобы нанять любого шеф-повара в городе. Такие его решения не приносили никаких плодов, кроме скверного настроения, омрачавшего весь день, которого он ждал неделями. Сегодня он не сделал запланированных дел и не пошел в бассейн, а, приняв душ и надев шорты, уселся у себя в комнате, опустил жалюзи, смотрел по телевизору спортивные известия и курил одну сигару за другой, пока они не кончились. Тогда он задремал, а очнувшись от дремы, вспомнил о статуе. Ведь он хотел спросить об этом у матери, но так и не спросил, а теперь вряд ли станет спрашивать. Она все равно не расскажет правду. Ложь и тайны — правило жизни семейства Паз. И зачем он стал полицейским, подумал Джимми и уснул.
Уилла жила в крохотной квартирке на улице Макдоналда, из одного окна которой, если ветер отклонял в нужном направлении листья королевских пальм, можно было увидеть участок залива размером с книжку романа в бумажной обложке. Уилла была готова к выходу и выглядела отлично в свободном вязаном топике из грубой бумажной пряжи темно-красного цвета и белых брючках. Кудрявые волосы собраны высоко на затылке в пучок, но несколько прелестных рыжих завитков падали на белую шею. Паз коснулся губами нежной кожи под одним из этих завитков.
