Касьян в первые дни по возвращении из тайги отдых дает себе, рано с кровати не поднимается, спит, пока спится. А проснется — тоже вставать не спешит. Потихоньку, лениво вспоминает, что было, думает о том, что будет. Да и вообще, какие бы мысли в голову ни пришли — Касьян их не гонит, мысли сами по себе, а Касьян сам по себе: будто листает он давно знакомую, но уже немного забытую книгу.
Вдоль стен, на широких лавках, лежат круглые, исходящие сытым теплом караваи. Их много, этих караваев, с хрусткой, желто-коричневой корочкой. Печь хлебы Катерина умеет. И получается хлеб сытный и легкий. А вот у Затесихи, чей дом напротив стоит, доброго хлеба не съешь. Нрав у Затесихи такой, что в прежние времена ходить бы ей в деревенских колдуньях. А теперь, как появилось радио да самолеты со взрывами стали над тайгой летать, знахари повывелись: веры им стало меньше. Заодно повывелись и те, кто травы всякие знал и ими людей от всяких болезней пользовал.
Как-то ночевала в Чанинге маленькая экспедиция, объясняли люди из этой экспедиции, что травы целебные ищут. И ругались, что забывают в народе про эти травы. А кто и знает, так таится или только своих людей ими лечит.
Хотя как не таиться. На памяти Касьяна ругали этих травников-знахарей и в газетах и по радио. Всяко ругали. Сейчас-то вроде наоборот говорят — мудрость народная. Но как старикам не опасаться: еще неизвестно, куда все это повернет. А старикам тишины, покою, тихой ласки хочется.
— Муку ты нынче хорошую привез, не то что в прошлый раз. — Катерине хочется с мужем поговорить.
— Какая была, ту и взял, — лениво отвечал Касьян, но ему приятно, что Катерина хвалит купленную муку.
— Хорошей только надолго не хватит. Быстро съедим.
— У Семена я еще куль оставил. Поедет скоро сюда за рыбой да погостить — захватит.
— Семен приедет? А что ж ты молчал, не сказывал?
— Говорил я вроде, — вспоминает Касьян.
— Ничего ты мне не говорил.
— Не успел, значит.
Катерине снова к печи надо, а у Касьяна мысли уж по другому руслу текут.
В прошлую зиму добыл Касьян на промысле не то чтобы очень уж хорошо, но на удачу грех жаловаться: двадцать три соболя и восемь десятков белок. Много вроде. Да, так оно и есть — много. Получил Касьян за пушнину больше тысячи. Но если на весь год эти деньги разбросать, так на месяц не так уж густо получится. По девяносто рублей не натягивается. Вот и живи не тужи. Из этих же денег припас покупай, собак корми и сам кормись. Одежонку справлять — опять деньги выкладывай. В городе ли, в леспромхозе ли народ, не в пример здешним справным охотникам, намного денежней живет.
Нынче Касьян не меньше прошлогоднего добыл. Если бы не Гришкина болезнь, еще недельку можно было бы промышлять. Но денег нынче в доме побольше будет: пушнину стали принимать по новой цене. Белку так совсем хорошо наценили — в два раза. На соболишек, правда, не набросили, но зато штук пять соболей у Касьяна черненьких, на особицу дорогих.
— Вставать, что ли? — вслух подумал Касьян. — Как, Катя?
— Мне хоть до вечера лежи.
— Не-е, видно, встану.
Касьян босиком протопал по широким половицам, сел к окну, где на подоконнике обычно стояла банка с махоркой, свернул самокрутку. Из этого окна и двор видно, и заимка как на ладони, маленькая, придавленная снегом. От пяти домов сбегаются у речки узкие тропинки. Все видно, кто куда пошел, где что делается.
Кругом, куда ни посмотри, чернеет тайга. Еще вчера она была белая, а теперь — черная. Ночью не переставая ревел северный ветер, качал деревья, сбивал снег. Из-под навеса вылезли, потягиваясь, собаки. Они широко раскрывают красные пасти, встряхивают заиндевелыми шубами, вопросительно смотрят в окно.
«Мороз. Солнце-то в рукавичках», — подумал Касьян, увидев около солнца два желтых полудужья. Воздух, пропитанный светом, льдисто искрит, будто загораются крошечные морозные огоньки и тут же гаснут, чтобы сразу же загореться и снова погаснуть.
— Сашка-то где?
— К Коробовым убежал.
— Может, и мне к Алексею сходить?
— Отнеси им парочку караваев. Они за новой мукой еще не ездили. Выбери покрасивше.
Тихо зимой в Чанинге. Один день на другой похож. Ребятишек и тех не видно. Семь лет исполнится — уезжают учиться в школу-интернат, возвращаясь на короткое, звенящее комаром лето. После школы — город. Закрутятся в пестрой толпе, заблудятся в каменной толчее домов, да так и не найдут дороги в таежную Чанингу. За последние годы только одна Оля Коробова вернулась, да и то нужда привела. Жена Алексея Коробова, мать Ольги, прихварывать стала. Трудно ей за коровой ходить, дом вести. Плакала Ольга, тосковала без подруг, да что сделаешь: судьба. Но, видно, и Ольгу скоро придется отпускать. К тому идет: Ольге в Чанинге замуж ни в жизнь не выйти. Потому как не за кого. Так что Коробовым хоть плачь, да отпускай Ольгу.
Постепенно Ольга к охоте пристрастилась. А нынче уже уходила на промысел. Алексей понимает: без настоящего дела человеку нельзя, враз опаскудиться можно. А потому даже против жены пошел, купил Ольге ружье, широкий тяжелый нож.
