— Ох, господин доктор, вот уже три дня, как ничего в рот не берет!.. И столько возни с этим ребенком, горе одно! Все равно, наверное, ему уже не поправиться, остались кожа да кости...
Краем уха прислушиваясь к этим знакомым жалобам, профессор приказал сестре позвать Юмико. Юмико вошла в кабинет, готовая к уходу в колледж.
— Ты меня звал, папа?
Отец набирал в шприц какую-то жидкость.
— Сядь-ка сюда на минутку.
Девушка послушно расстегнула пуговку манжета и молча завернула рукав блузки. Рука у нее была тонкая, с белой гладкой, как будто прозрачной, кожей. Было что-то жалобное, хрупкое в этой недостаточно округлой, недостаточно упругой руке.
Отец, обвязав предплечье дочери резиновой трубкой фонендоскопа, ввел иглу в тонкую голубоватую вену, просвечивавшую в сгибе локтевого сустава. Брызнула темно-красная кровь, тонкой струйкой проникла в раствор и повисла в нем красной каплей.
Отец, нагнувшись над рукой дочери и плавно нажимая на шприц, тихо проговорил:
— Послушай, Юми, что, если бы ты недельку-другую побыла дома? Можно ведь отдохнуть немножко...
— Нельзя, папа! — испуганно-напряженным голосом ответила Юмико. Но вдруг в горле у нее защипало, и глаза затуманились слезами.
Близко, перед самым ее лицом, блестела седина в волосах отца, виднелась его по-стариковски морщинистая шея. Глубоко растроганная любовью отца, Юмико почти задохнулась от сознания своего одиночества, от сознания, что душой она все больше и больше отдаляется от отца, от всех своих близких.
Под вечер, закончив амбулаторный прием, профессор, как всегда, обошел палаты больных в стационаре на втором этаже и уже спускался вниз, направляясь домой, когда у входа в аптеку заметил какого-то господина в отлично сшитом сером костюме, который ждал его, опираясь на трость. Это был Юхэй Асидзава, как всегда подтянутый и аккуратный. Подняв голову, он снял шляпу.
— Добрый вечер! — приветствовал он профессора.— Как поживаете, профессор? Семья здорова?
— Спасибо, спасибо, все в порядке. Ну а вы как? Опять желудок пошаливает?
— Да ведь я, как вам известно, ужасно недисциплинированный пациент. Чуть станет полегче — забрасываю лечение, а потом каюсь...
Профессор Кодама провел гостя через кабинет на затянутую сеткой веранду, выходившую в небольшой садик, разбитый между лечебницей и жилым домом. На веранде стояли плетеные кресла и небольшой легкий столик. Профессор усадил гостя, сам, как был в халате, уселся напротив и приказал сестре принести бутылку сидра.
— У вас кислотность повышенная, поэтому сидр вам полезен... Как поживает госпожа Асидзава? Скучает, наверное, одна...
— Да, конечно. Я с утра до вечера в редакции, ей целыми днями не с кем перемолвиться словом. Впрочем, ей то и дело навязывают разные работы от квартального женского комитета, так что удается убить время хотя.бы на это. В последнее время все шьет какие-то теплые наушники — для летчиков, что ли... Это у них называется «патриотический труд обеспеченных женщин квартала». Но, как видно, на сердце у нее тяжело, потому что в последнее время она разом сдала...
— Понятно, понятно... Когда мать теряет ребенка, она сама наполовину умирает с ним вместе. Моя жена тоже постарела за эти последние месяцы на добрый десяток лет. Старший сын у нас тоже ведь в армии, на южном фронте, вот она и тревожится...
Немолодые люди, они обменивались простыми, короткими фразами, рассказывая друг другу о тяжелых испытаниях, выпавших на их долю. Оба потеряли сыновей. Оба терзались душой, глядя на безутешное горе своих жен. Но говорили они спокойно, как будто беседовали о самых обычных делах. Профессор Кодама справлялся о состоянии здоровья Юхэя. Между человеком, потерявшим любимого сына, и его собеседником, который вынужден был вновь принять в дом овдовевшую дочь, установилась какая-то душевная близость, словно им хотелось как-нибудь утешить друг друга.
— Сколько сигарет вы выкуриваете в день?
— Гм... Как вам сказать... штук сорок, наверное...
— Многовато. Попробуйте курить не больше десяти — пятнадцати.
— Я уже сам думал об этом, но когда начинается спешная работа в редакции, сам не замечаю, как выкуриваю всю пачку...
— А сакэ как? Сакэ пьете?
— Сакэ сейчас не достать, так что позволяю себе только вечером чашечку. Ну, если случается бывать где-нибудь... Но, в общем, никак не больше трехсот — четырехсот граммов...
— В гольф играете по-прежнему?
— Хотел бы играть, но в последнее время против гольфа такое предубеждение... Людей, играющих в гольф, готовы считать чуть ли не антипатриотами. Сами понимаете, неприятно, когда на тебя кругом косятся, вот и пришлось забросить спорт. Некоторые считают даже, что раз гольф — игра английского происхождения, то сейчас увлекаться им по меньшей мере неприлично...
Они сидели вдвоем на веранде, отдыхая душой в обществе друг друга. Приятно ласкала прохлада летнего вечера, суета и тревога окружающей жизни как будто отодвинулись куда-то далеко. Эта простая, неторопливая беседа о самых будничных, каждодневных делах действовала необыкновенно отрадно на утомленные нервы.
— Нам, врачам, тоже нелегко стало работать...
