Оказалось, что сидевший в центре старик был не кто иной, как Кироку Хосокава, с прошлого года находившийся в тюрьме в связи с запрещением печататься. Это был тот самый Хосокава, которого тайная полиция уже давно хотела считать главой «коммунистического заговора». Когда личность Хосокава на фотографии была установлена, все полицейское управление Иокогамы пришло в волнение. Грандиозное, из ряда вон выходящее дело!
А между тем сам Кироку Хосокава, ни о чем не подозревая и в душе уповая на то, что скоро его, наверное, выпустят, в несколько более спокойном настроении ежедневно являлся в кабинет следователя, где, греясь в лучах весеннего солнышка, страницу за страницей исписывал причудливые документы, именовавшиеся «протоколами личного показания», покорно отвечая на бесконечные вопросы: «Ваши политические убеждения? Ваше отношение к войне?..»
Об этой лихорадочной деятельности иокогамской полиции меньше всего догадывались люди, собравшиеся на маленький банкет в одной из уединенных гостиных ресторана «Санкотэй» в Токио. Благодаря всегдашней осведомленности Кумао Окабэ они слышали об аресте Ясухико Мацуда, но и только, и не придали этому событию большого значения.
— А что за человек этот Кироку Хосокава? — поинтересовался Сэцуо Киёхара.
— Хосокава-сан? Славный старик,— ответил раскрасневшийся от нескольких чашек сакэ Кумао Окабэ.— Что касается его убеждений, то по нынешним временам власти, конечно, могут на него коситься. Но только какой же он красный?.. Если таких, как он, считать красными, тогда и Тандзан Исибаси и Кин Асида тоже, выходит, красные... А человек он очень симпатичный. Любит выпить, держится просто. Вы, наверное, помните его статью «Тенденции мировой истории и Япония» в прошлогодних номерах «Кайдзо»? Он получил за нее тогда порядочный гонорар и на радостях решил выпить вместе с ребятами из редакции, с которыми был постоянно связан... Ну’а ведь в нынешнем Токио даже кусок говядины достать нелегко. А Хосокава сам родом из префектуры Исикава. Там с продуктами не так плохо, как здесь, и сакэ тоже можно достать. Вот он и пригласил нескольцих человек из «Кайдзо», из «Нихон хёрон» прогуляться в префектуру Исикава. Поехало человек шесть, не меньше. Есть там маленький курорт Томари на теплых водах. Ну, конечно, поехали все любители выпить. Кутили они в этом Томари двое суток подряд. Сакэ отличное, а угощение такое, что, как потом мне рассказывали, уж и не запомнят, когда в последний раз приходилось так пировать. Вот такой он человек, этот Хосокава... И с нами, молодыми, держится запросто, всегда готов вместе выпить, потолковать. Арестовать такого человека — просто идиотство со стороны полиции. Никакой он не коммунист — так, либерал, вот и все... Ну вот, погуляли они там, в Томари; а вернулись в Токио — рукопись-то, оказывается, изъята цензурой! И самого Хосокава уже поджидает полиция. Помню, как я был поражен, когда услышал об его аресте! Но, говорят, он скоро выйдет на волю. Надо будет непременно его навестить.— Кумао Окабэ с удовольствием предавался воспоминаниям о событиях прошлого года. Арест Хосокава представлялся ему чем-то далеким, не имеющим к нему никакого отношения. Он от души наслаждался приятной беседой за чашкой сакэ.
Юхэй Асидзава разговаривал с сидевшей рядом знакомой гейшей о праздничном спектакле в честь артистов Дандзюро и Кикугоро, состоявшемся на днях в театре Кабуки. Днем давали пьесы «Ворота Хуанмын», «Шесть поэтов», «Нао-самурай», вечерняя программа состояла из комедии «Муж-заика» и драматических пьес «Бэнкэй на корабле» и «Таскэ Сиобара».
— Ах, сэнсэй, неужели лошадь и в самом деле настолько понимает переживания человека? Мы с приятельницей рыдали навзрыд....
Юхэй, улыбаясь, слушал наивную болтовню молоденькой гейши. В комнате царило непринужденное веселье, даже Сэцуо Киёхара, расстроенный недавней стычкой в информбюро, постепенно развеселился. В эти суровые времена не часто выдавался такой отрадный, беззаботно-веселый вечер.
XIX
За завтраком Юмико почти не дотронулась до еды.. С наступлением лета у нее заметно ухудшился аппетит, она сильно похудела.
— Так нельзя, Юми, ты захвораешь,— говорила мать., Впрочем, сама госпожа Сакико тоже до неузнаваемости исхудала и поседела после смерти младшего сына. Мать понимала, отчего так осунулась Юмико. Ясно, что девочка думает только о Кунио, ее гложет тоска и тревога. У матери сердце сжималось при виде печального, повзрослевшего личика дочери, которая, сидя за утренним завтраком, рассеянным, отсутствующим взглядом смотрела на цветущие в саду ярко-желтые хризантемы. В свое время госпожа Сакико воспротивилась обручению дочери с Кунио, теперь опа готова была раскаяться в этом.
— Что, в колледже по-прежнему много работы?
— Много. Прямо конца не видно. Заказы все поступают; сейчас скопилась целая груда... Но зато мы вышли на шестое место среди всех женских колледжей Токио!
— Все это хорошо, но надрываться на работе тоже не следует. Всякому делу надо знать меру.
