В этих попытках оправдать свой поступок сказывалась ее душевная слабость. Сказывалась и своеобразная хитрость, свойственная всякому слабому существу. Протягивая ему руку, она в то же время готовила себе путь к отступлению.
Иоко старалась убедить себя, что послала только букет и ничего больше. «То, что я сделала,— сущие пустяки»,— уговаривала она себя.
На протяжении четырех часов, вплоть до обеденного перерыва, она испытывала тревогу. Как будут встречены ее цветы, когда и в какой форме она получит ответ? Иоко не терпелось поскорее узнать этот ответ, и в то же время она боялась его. Напишет ли он письмо, или передаст что-нибудь на словах через Огата-сан? Но лазейка для отступления у нее есть. «Я не сделала ничего особенного... Я не виновата ни в чем...» — думала она и в то же время мечтала поскорее прочесть страстное признание в любви, которое напишет ей этот сильный человек.
Ей пришлось ждать до трех часов пополудни.
Едва стрелка электрических часов коснулась цифры «3», как, словно по сигналу, дверь в провизорскую приоткрылась, и показалось лицо дежурной из приемной.
— Кодама-сан, вас спрашивают,— позвала она.
Иоко вся вспыхнула. Вот и ответ!.. Но если бы он прислал его через Огата-сан, она сама пришла бы в провизорскую. Сам раненый еще не ходит. Значит, ответ пришел в какой-то иной форме. Возможно, письмо принес кто-нибудь из незнакомых Иоко сестер. С величайшей поспешностью она вымыла выпачканные в порошках руки и вышла в вестибюль.
В вестибюле стоял высокий незнакомый мужчина с болезненно желтым лицом. На голове у него была фетровая шляпа, на ногах — солдатские ботинки. Галстук был мятый. Наружность у незнакомца была неказистая, но держался он непринужденно.
Увидев Иоко, он достал из внутреннего кармана пиджака записную книжку, вынул заложенную между страницами визитную карточку и, слегка поклонившись, громко спросил:
— Простите, вы супруга Тайскэ Асидзава?
От неожиданности она опешила.
— Да, это я.
— Я — Уруки,— сказал он.
— Уруки?! Товарищ Тайскэ, которого отправили на фронт?
— Совершенно верно. На днях я вернулся в Японию. Вчера заходил в редакцию журнала «Синхёрон» и узнал от директора Асидзава, где вы работаете. И вот пришел выразить вам свое соболезнование.
Иоко низко поклонилась и поблагодарила. Внезапно нахлынули воспоминания о Тайскэ, о невозвратно ушедшем счастье, и на глазах у нее выступили слезы.
Стараясь овладеть собой, она оглянулась по сторонам, не зная, куда можно было бы пригласить гостя. Пройти было некуда. В провизорской кипела работа, в приемной сидело около десятка больных.
— Я очень рада вас видеть и благодарна вам от души за то, что вы нашли время навестить меня. К несчастью, нам негде спокойно поговорить...
— Ничего, не беспокойтесь, пожалуйста. Я сейчас уйду,— просто сказал Уруки.
— Но мне хотелось бы о многом вас расспросить. Может быть, вы смогли бы в ближайшие дни зайти ко мне домой?
— Да, сейчас я свободен и непременно побываю у вас на днях.
Эта молодая вдова в белом халате показалась Уруки необыкновенно трогательной, он жалел ее от всего сердца. Что-то печальное, одинокое чудилось ему в ее чистом, красивом лице. Уруки вспомнил солдата, ползавшего по-пластунски и маршировавшего с винтовкой на плече на пустынном казарменном плацу; вспомнилась ночь у подножия Фудзи, когда этого солдата так зверски избили, вспомнилась его безнадежная улыбка при последнем свидании в госпитале Сидзуока, и ему показалось странным, даже невероятным, что эта красивая женщина была женой того самого солдата второго разряда — Асидзава.
Присесть все равно было негде, и Иоко вышла с Уруки во двор, залитый солнечным светом.
— Знаете, ведь это Военная академия, поэтому порядки здесь очень строгие. С утра, как приходим на службу, и до вечера, пока не кончим работу, за ворота выходить запрещается. А заставлять вас все время стоять я просто не осмеливаюсь...
— Пустяки. Вы, наверное, очень много работаете?
— Да, но когда много работы, мне легче... Простите, я вижу, у вас нездоровый цвет лица... Вы были больны?
— Да, малярией. Благодаря болезни удалось вернуться. Хватит, с меня довольно — с армией я покончил!..— Уруки невесело усмехнулся.
Они остановились в тени деревьев, посаженных в центре двора.
