Иоко молчала. Предложение вступить в новый брак казалось ей чем-то бесконечно далеким. Она считала, что раз и навсегда покончила со всеми этими вопросами. Мысль о втором браке не будила в ней ни малейшего интереса.
Тяжело опершись о циновку исхудалой рукой, госпожа Сакико поднялась, достала из шкафчика фотографию, подала дочери, а сама снова молча взялась за иглу и продолжала штопать. Иоко бросила взгляд на фотографию и тотчас же опять закрыла ее прикрепленной к краю портрета папиросной бумагой. На фотографии был изображен молодой мужчина, не слишком красивый, но по-деревенски здоровый и крепкий.
— Хотя он работает в научно-исследовательском институте, но все-таки, что ни говори, врач... Это самая лучшая специальность — меньше всего шансов попасть на фронт; а если уж призовут, то все-таки не пошлют в самое опасное место... Это тоже, как ни говори, преимущество...
— Нет! Нет! Нет! — резко закричала Иоко. Она с силой затрясла головой и бросила фотографию на колени матери.— Нет, я не хочу, мама! Низа что! Хватит с меня однажды пережить этот ужас! В тысячу раз лучше и спокойней оставаться одной! Ведь войне не видно конца, с каждым днем она становится все ужаснее, все страшнее. Выходить замуж в такое время — все равно что своими руками надеть себе на шею петлю. Сказать по правде, я считаю Юмико порядочной дурой. Только дура может так ждать Кунио, который навряд ли когда-нибудь к ней вернется. Больше я не хочу так мучиться, так страдать из-за кого-то. Вы, мама, не понимаете, что значит потерять мужа, какая это страшная боль. Хорошо еще, если муж умрет от болезни. А вот когда мужа убьют на войне, а жена должна молча переносить свое горе — это жестоко! Во сто крат лучше совсем не выходить замуж. Неужели вы, мама, пережив такое горе, когда погиб Митихико, по своей воле послали бы на войну еще и второго сына? Я не хочу испытывать мучения, которые я в состоянии предотвратить. Я и сейчас, как вспомню то время, места себе не нахожу от гнева, от горя. Я должна любым способом отомстить человеку, который виновен в смерти Тайскэ! И я это сделаю, обязательно когда-нибудь сделаю!
Мать, отложив шитье, в немом изумлении смотрела па дочь, словно только сейчас поняла всю силу удара, нанесенного Иоко смертью мужа.
Простуда была пустячная, но Уруки пришлось в полном одиночестве проваляться три дня в постели. Есть ему было нечего. В первый день есть не хотелось из-за высокой температуры; он так и провел этот день без всякой пищи. На второй день соседка по квартире — вдова с ребенком, с утра до вечера стучавшая на швейной машине и таким способом зарабатывавшая себе на жизнь,— разыскала у него в ящике для продуктов темный, полученный по карточке рис и сварила ему отвар. Она же получила для него по карточке морскую капусту. Этой капустой Уруки питался два дня. Из-за высокой температуры у него повторился приступ желтухи, белки глаз пожелтели.
На четвертый день он оделся, чтобы идти на работу. Вдова увидела, что он собирается выйти.
— Уже выздоровели, Уруки-сан?
— Спасибо, да, все в порядке.
— Поздравляю. И куда же вы направляетесь?
— Как куда? На службу, конечно.
— Ах вот как... Разве вы по воскресеньям тоже работаете?
— Правда, ведь сегодня же воскресенье!..
Вдова весело рассмеялась. Ей нравилось подтрунивать над этим молодым человеком, по возрасту годившимся ей в сыновья.
Не зная, чем заняться, он машинально направился к станции электрички. «Со здоровьем, как видно, все еще обстоит неважно. Печень, похоже, совсем расклеилась. Надо бы показаться врачу»,—подумал он и вдруг вспомнил о лечебнице Кодама. Когда он навестил вдову Тайскэ Асидзава в Военно-медицинской академии, он обещал ей побывать у нее еще раз, но так и не выполнил обещания. Что-то как будто удерживало его. Для второго визита не было достаточных оснований.
Но сегодня у него имеется вполне уважительная причина — болезнь. Очень удачный повод!
Профессор Кодама принимал больных не только по будним дням, но и по воскресеньям утром. Для детей-школьников эти часы были удобнее всего, и в приемной всегда ожидало много женщин с детьми.
С наступлением зимы участились заболевания простудного характера; чаще встречались дети, больные коклюшем. У многих ребят обнаруживались признаки начальной стадии туберкулеза. Резкое снижение общего уровня жизни и ухудшение питания понизили сопротивляемость детских организмов. Самый пустячный чирей не заживал месяцами. Кашель длился бесконечно, как у стариков, и с трудом поддавался лечению. Были даже случаи, когда грудные младенцы болели бери-бери. Достаточно было взглянуть на истощенные лица матерей, чтобы, даже не осматривая ребенка, безошибочно определить дистрофию.
