Тихонько приподняв полог, она приблизилась к Тайскэ и сверху вниз взглянула на него. Он дышит ровно, спокойно. Невыносимое одиночество охватило Иоко при виде спокойно спавшего мужа.
— Ты спишь, Тайскэ? — спросила она.
Он не ответил.
— Не спи, я не хочу, чтобы ты спал, проснись, проснись! — Иоко упала к нему на грудь и впервые за сегодняшний день зарыдала.
Во второй половине следующего дня Иоко вместе с Тайскэ села в поезд, чтобы проводить его до полка в Сидзуока, куда он был направлен. До Сидзуока было четыре с лишком часа езды. Приехав туда, они сняли номер в гостинице, провели последнюю ночь вместе, а утром Иоко проводила Тайскэ до проходной будки. Потом они попрощались, и Иоко, взяв ботинки и костюм мужа, отправилась в обратный путь. Возвращаться одной с этими знакомыми, дорогими ей вещами, которые каждый день носил Тайскэ, было так скорбно, как будто она и в самом деле уже стала вдовой. Одетый в военную форму, Тайскэ выглядел как чужой, незнакомый солдат и нисколько не походил на ее всегда приветливого, ласкового мужа.
Всю дорогу до Токио она не проронила ни слова.
«Если так надо — что ж, я готова терпеть разлуку»,— думала Иоко. Но чтобы смириться с чем-нибудь, каждому человеку нужны достаточно веские основания. Пусть ее убедят, пусть приведут ей действительно обоснованные доводы, и если только она окажется в состоянии понять их— что ж, она готова смириться... Иоко даже хочется, чтобы кто-нибудь убедил ее в правильности того, что случилось. Пока ей не станет все ясно, она не сможет успокоиться, не сможет избавиться от мысли, что у нее попросту украли, отняли мужа.
Иоко ненавидит все неопределенное, половинчатое. В ее жизни все должно было быть ясно, прозрачно, как хрусталь. Ей были отвратительны ложь, грязь, моральная нечистоплотность. Иоко редко мирилась с обстоятельствами и не прощала людям их слабости. У Тайскэ. была беспокойная жена, не из тех, которые кроткой нежностью убаюкивают сердце мужа. И все-таки Иоко> была умная женщина, чистая и безупречная.
Вернувшись из Сидзуока, Иоко в немногих словах рассказала обо всем госпоже Сигэко и снова отправилась с визитом к генералу Хориути. Своеволие? Может быть. Настойчивость? Возможно. Непокорность? Если угодно, и это. Старшая и любимая дочь профессора Кодама, Иоко выросла в атмосфере слепого обожания, а такое воспитание не приучило ее к терпению. Но сама Иоко считала, что она поступает совершенно правильно.
Генералу в отставке Хориути уже перевалило за шестьдесят, но недаром он всю свою жизнь провел в армии: несмотря на преклонный возраст, он все еще выглядел подтянутым и бодрым. На нем было легкое кимоно, перепоясанное оби, седая короткая щетина, словно иглы, покрывала бритую голову. Лицо у генерала было загорелое, взгляд строгий, пальцы толстые и короткие. По его внешнему виду трудно было предположить, что Иоко сможет найти у него сочувствие.
Гостиная, убранная по-европейски, помещалась в перестроенной японской комнате, в одной из стен еще остались ниша и традиционная полка. На полке красовался старинный меч, лежавший на подставке, сделанной из оленьих рогов. В нише висела картина — образец каллиграфического искусства, начертанный размашистой кистью Такамори Сайго*. За стеклянными дверцами книжного шкафа виднелись десять томов «Истории русско-японской войны», а рядом — биография «железного канцлера» Бисмарка. Прогерманские тенденции японских военных зародились еще во времена эпохи Мэйдзи*. Даже в 1914 году, во время боев с немецкой армией под Циндао, эти тенденции давали себя знать довольно сильно. Генерал Хориути был как раз из числа военных, которые видели свой идеал в Бисмарке или в Гитлере. Впрочем, после ухода в отставку он уже не был таким суровым и строгим, как раньше. Генерал как будто немного утратил былую самоуверенность и, состарившись, несколько смягчился.
— Мне передали, что вы уже заходили третьего дня, но в тот день я впервые за долгое время поехал на речку Тамагава. Захотелось поудить форелей... Видите, как загорел...
— У вас был удачный улов?
— Я поймал всего три штуки. Даже на обед мало. Что поделаешь, нынче рыбаков стало больше, чем рыбы... В эту пору форели толстые, с икрой...
С благодушием человека; вышедшего в отставку и не обремененного никакими делами, он готов был, кажется, без конца говорить о рыбной ловле. Иоко смотрела на цветущее лицо генерала, на его мощную фигуру, в которой не заметно было ни малейших признаков одряхления, и ей невольно стало досадно, что этот здоровый, крепкий человек имел возможность посиживать себе с удочкой на досуге. Такой здоровяк развлекается, а ее Тайскэ должен мучиться на солдатской службе,— даже это казалось Иоко ужасно несправедливым.
— Простите, что я обращаюсь к вам с таким неожиданным вопросом...— начала Иоко, чинно сложив на коленях руки. Платиновое обручальное кольцо поблескивало на пальце ее левой руки.
