Спустя неделю после окончания войны Юхэй Асидзава выехал в Токио, чтобы своими глазами увидеть, что происходит в столице. Поезд опаздывал больше чем па час. На всех станциях, во всех вагонах кишмя кишели демобилизованные солдаты. Встречались также матросы. Все они тащили огромные, чуть ли не больше самих себя, узлы с вещами, держались вызывающе, грубо. Лица у всех были злые, настороженные. Это были люди, которым посчастливилось остаться в живых и вернуться на родину. В обычное время их радостно встречали бы на станциях друзья и родные и весело провожали до самого дома, размахивая флажками. Сейчас они выглядели жалко, как разбежавшиеся остатки разбитой и рассеянной армии. Никто не встречал их, и они, сойдя с поезда, в угрюмом молчании одиноко брели по проселочным дорогам, сгибаясь под тяжестью огромных узлов. Так, на глазах, разваливались армия и флот Японской империи, возглавляемые верховным главнокомандующим — самим его величеством императором. Знамена их былой славы волочились в грязи, и последняя страница истории была предельно позорна и безобразна. Огромные узлы, которые тащили демобилизованные солдаты, были битком набиты награбленным на воинских складах обмундированием; сапоги, одеяла, рис, белье, носки, канцелярские принадлежности — все расхищалось и растаскивалось, все без остатка, подряд, что под руку попадет.
За исключением крайне малого числа военнослужащих, случайно оказавшихся честными, подавляющее большинство солдат и офицеров стали теперь, попросту говоря, ворами. Без всяких законных оснований они делили между собой военное имущество,.присваивали казенное добро, прятали его в потаенных местах и в короткий срок дочиста разграбили государственное достояние. Огромные склады разнообразного военного имущества, заготовленного на средства, добытые ценой тяжелых налогов, которые приходилось выплачивать народу Японии, исчезли неизвестно куда в первые же десять дней после окончания войны.
Все это, в сущности, было вполне закономерно. Юхэя нисколько не удивляли подобные факты. Показная, формальная дисциплина японской армии, построенная на насилии, страдала органическими пороками. В японской армейской организации, основанной на попрании прав личности, не могло быть места для высокой морали. Ибо именно личность является, в конечном итоге, основой всякой морали. Армия, отрицавшая права личности, в то же время отрицала мораль. Частые случаи воровства в японских казармах, зверства, которые совершали японские солдаты на фронте в Китае,— все это подтверждало отсутствие какой бы то ни было морали у японских военных. Теперь, когда порядок в армии рухнул, отсутствие моральных принципов проявилось с особой силой — и это было, пожалуй, даже закономерно...
Впрочем, аналогичные явления наблюдались и среди гражданского населения. Баки с горючим на аэродромах, в предместьях города Нагано, спрятанные на случай воздушной тревоги в окрестных полях и под насыпями плотин, каждую ночь расхищались жителями соседних поселков. Разграблению подвергались также оставшиеся на складах продовольствие и обмундирование. С учебных самолетов, укрытых в лесу, срывали брезент, снимали резиновые покрышки с шасси,— в короткий срок от самолетов остались лишь голые остовы. Один из пассажиров, рассказывавший об этом своему попутчику, сказал:
— Одним словом, происходит нечто вроде воровства во время пожара... Да, в наше время только тот в выигрыше, кто сумеет не растеряться.
Упадок морали. Об этом много толковали еще во время войны. В чем же причина такого упадка? Само деспотическое правительство породило в народе упадок нравов. Только те, кто сопротивлялся этому деспотизму, у кого не сломилась душа под тяжестью этого деспотизма, смогли сохранить свою мораль в чистоте....
Поезд бежал среди гор, то и дело скрываясь в тоннелях. «Да, пожалуй, ущерб, причиненный войной, сказывается в духовной жизни народа даже острее, чем в материальной...» думал про себя Юхэй.
В середине сентября Юхэй наконец получил подробные сведения о судьбе журналистов, арестованных в Иокогаме.
Во время грандиозного воздушного налета 29 мая американские бомбы падали в непосредственной близости от тюрьмы, однако обвиняемых не выпустили из одиночек—двери их камер так и остались наглухо заперты. Два с лишним часа заключенные провели в ожидании смерти. Во время бомбежки они сидели на полу, натянув на себя одеяла,— единственный способ самозащиты, который им оставался.
