Следовательно, и законы Японии были направлены на то, чтобы сделать японцев рабами государства. Народ верил, что такой строй и такие законы — высшее благо. Но вместе с капитуляцией рухнул авторитет династии, и «благостные» законы перестали быть благом. На деле оказалось, что закон считал благом лишь то, что было выгодно государству.
В Японии нужно было создать новое государство и новые законы. Нужно было воспользоваться благоприятным моментом, чтобы поднять народную революцию. Вот почему среди японской интеллигенции все больше распространялись надежды на так называемую «бескровную революцию».
Японский «древний порядок» внезапно рухнул. Нужно было с величайшей поспешностью думать о «новом порядке», который пришел бы на смену старому. В обстановке растерянности и разброда, охватившего всю страну, был сформирован кабинет Хигасикуни — такой же беспорядочный и сумбурный, как и вся жизнь в те дни.
После того как пала власть военщины, развалилась полиция, на которой лежала обязанность поддерживать порядок в обществе. Когда провозгласили уважение к правам личности и к свободе, когда ликвидировали тайную полицию—полицейские органы, как зверь, у которого вырвали зубы и когти, уже никого не пугали. Ночные грабежи стали обыденным явлением, вооруженные бандитские шайки каждую ночь убивали мирных граждан. Нередко бандитами становились молодые люди, совершенно развращенные на военной службе. В течение полугода, пока заново создавалась японская полиция, только полицейская служба оккупационных войск кое-как поддерживала видимость относительного порядка в обществе.
В конце августа оккупационные войска вступили во все крупные города Японии, и в первую очередь в Токио. Тридцатого августа на аэродром Ацуга прибыл генерал Мак-Артур и обосновался в Иокогаме, в бывшем Главном штабе. Второго сентября был подписан акт о безоговорочной капитуляции, а двадцать седьмого сентября японский император, потомок вечной династии, в терновом венце стоял у ворот резиденции победителя и униженно просил аудиенции.
Близилась осень, и вместе с дыханием осеннего ветра в маленьких лачугах, выстроенных в Токио на месте старых пожарищ, вновь загорелись огоньки электрических лампочек; на улицах, бывших когда-то центрами торговли. и развлечений, появились крохотные лавчонки, где, в обход строгих законов о контроле над торговыми предприятиями,- продавали подозрительные на вид продукты. Их открывали истерзанные войной японцы, чтобы не умереть с голода. Солдаты оккупационной армии, в первое время ходившие по городу опасливо озираясь по сторонам и ни на секунду не расставаясь со своими автоматами, мало-помалу перестали носить оружие и стали свободно разгуливать по ночным улицам Токио.
А вскоре районы Уэно, Юраку-тё, Симбаси внезапно оживились ночным весельем. Женщины, всего два месяца назад плакавшие от страха при мысли, что их могут обесчестить американцы, теперь стояли на мостах, под путепроводами, цеплялись за рукава прохожих и нашептывали им слова на ломаном английском языке, торгуя собой, чтобы получить кусок хлеба.
Бедствия, которые причинила народу война, не окончились вместе с капитуляцией. Они продолжались, не давая людям опомниться от страданий и нищеты, и конца им не было видно. На станции метро Уэно копошились сотни бездомных детей, осиротевших в пожарищах войны. На улицах, где длинными рядами протянулись бараки, за дощатыми заборами торговали по баснословным ценам продовольствием, спиртными напитками. Вагоны поездов были переполнены нагловатыми молодыми парнями— их называли «добытчиками»; они ехали в провинцию ‘скупать рис и картофель. Азартные игры, разбой, проституция, вымогательство... улицы кишели подозрительными субъектами. На улицах Гиндза и Синдзюку каждую ночь находили убитых. Но люди, совершавшие преступления, тоже были, в сущности, жертвами войны, потерявшими дом и имущество, потерявшими своих близких, потерявшими возможность трудиться и лишенными всех других источников существования, кроме преступления. Их толкало безысходное отчаяние, и, махнув на все рукой, они очертя голову бросались в преступный мир.
Круглый купол Токийского вокзала, разрушенный во время бомбежки, все еще зиял дырами, а привокзальная площадь выглядела уже совсем по-новому. Непрерывной вереницей катились сверкающие лаком американские автомашины, по тротуарам размашистой походкой шагали американские военные, одетые в легкую летнюю форму, вдали, за аллеей платанов, высоко в небе развевался американский флаг, поднятый над одним из зданий, стоявших на набережной; у императорского дворца, перед мостом Нидзюбаси, у ворот Сакамото стояли американские часовые с автоматами.
Юхэй Асидзава сидел у себя в кабинете, из окон которого как на ладони была видна вся привокзальная площадь, и просматривал план очередного номера «Синхёрон», составленный Кумао Окабэ. Окабэ стоял у окна, грея спину на солнышке, и курил сигарету. На диване, откинув голову назад, сидел Сэцуо Киёхара; он щурил глаза, как делал всегда, когда сосредоточенно думал о чем-нибудь.
