— Уехал навсегда, возвращаться не собирается. Так что у нас в доме стало теперь совсем, уныло...
— А как ваш журнал?
— Журнал выходит, но я больше не имею к нему отношения.
— Из-за чистки?
— Да.
Иоко покачала головой.
— Ничего не понимаю! — сказала она. Говорила она тихо, но в голосе ее звучала надрывающая душу тоска. Юхэй пристально посмотрел на нее. Эта женщина, которую когда-то так любил его сын, прошла через все трагические испытания войны. Уж не впала ли она в отчаяние? Теперь она стала для него посторонней, она больше не связана с его семьей какими-либо родственными узами. И, следовательно, не все ли ему равно, отчаялась она или нет, какое ему дело, если она даже вздумает покончить жизнь самоубийством? Обычно Юхэя не слишком заботила судьба посторонних. Но сейчас, при виде бедно одетой, исхудавшей Иоко, он ощутил необычную боль. Ведь эта женщина была, если можно так выразиться, самой драгоценной памятью, которую оставил им Тайскэ. Воспоминания о Тайскэ неразрывно связаны с нею.
Он медленно закурил сигарету и молчал, пока не выкурил всю до конца. Потом, медленно подбирая слова, начал говорить отрывочными, фразами, как будто пытаясь, уяснить что-то важное для себя самого:
— Ты права, трудно понять, что происходит сейчас на свете... Люди такого горячего, неукротимого темперамента, как Киёхара, покидают родину, уезжают в Америку или куда-нибудь в другую страну, потому что не в состоянии видеть того, что творится... Ну, а слабые душой, наверное, впадают в отчаяние. Но я еще не отчаиваюсь... Собственно говоря, я уже три года назад потерял все надежды... И все-таки, хотя я не возлагаю больше надежд на государство и общество, в отдельного человека, в честное сердце человеческое я все еще верю. Только в это и можно еще верить... Возможно, в будущем снова начнется грандиозная опустошительная война; и если это случится, жизнь на земле станет еще ужаснее, чем теперь... Однако, что бы ни ждало нас впереди, в сердце человеческом живет это своеобразное чувство — не знаю, как лучше его назвать? — что-то похожее на сознание зависимости от ближнего, какая-то органически свойственная человеку душевная слабость, что ли, в силу которой человек не может жить в одиночку, обязательно должен кого-то любить, кому-то верить... Пожалуй, это действительно своего рода душевная слабость... Так вот, в благородство и красоту этого чувства, мне кажется, можно верить. Лично для меня это единственное, во что я еще сохранил веру. Поэтому я особенно дорожу сейчас семьей, друзьями, родными... Не знаю, может быть это оттого, что я постарел... Любовь, или, если хочешь, доверие, связывающее людей,— вот на какой основе нужно строить новую жизнь на- земле. Потому что, если и дальше все пойдет, как сейчас, это кончится полным крахом! Тебе война причинила еще больше горя; чем мне, и у тебя тоже, наверное, бывают моменты душевной депрессии, но что бы с тобой ни случилось, помни — нужно всегда дорожить жизнью...
Иоко слушала потупившись. Когда он кончил, она все еще не могла поднять глаза, так много затаенной боли звучало в- его словах.
— Ну что, пойдем? — он первый поднялся. Из репродуктора доносилась детская песенка. На улице уже совсем стемнело, фигуры прохожих рисовались неясными силуэтами. Они пошли рядом, пробираясь через толпу.
— Так сколько ты, говоришь, выручила за пластинки? — снова спросил Юхэй.
— Три тысячи триста иен.
Он только кивнул вместо ответа.
На станции Сиба он купил Иоко билет и проводил до платформы. Когда она обернулась, собираясь отвесить прощальный поклон, Юхэй, точно только и ждал этой минуты, внезапно сказал:
— Послушай, что, если бы ты начиная с завтрашнего же дня приходила ко мне на дом? Можешь начать завтра, хочешь — послезавтра.
— Зачем?
— Будешь помогать мне в работе. Это не сложно. Можешь приходить с ребенком. Старушка моя целыми днями одна, скучает, вот и будет для нее забава.
Не ожидавшая подобного предложения, Иоко молча смотрела на Юхэя, не в силах произнести ни слова. Выражение лица у него было отсутствующее, как у человека, разглядывающего что-то вдали.
— Работа поможет тебе пережить это время,— добавил он.
— Я подумаю...— она почему-то не в состоянии была сразу ответить согласием.
— Хорошо,— Юхэй коротко кивнул и сразу же повернулся, чтобы идти. Под мышкой он держал пачку книг и опирался на трость. Собираясь пройтись немного пешком, он свернул под путепровод позади вокзала.
В это время Иоко, уже поднявшаяся было на платформу, внезапно повернулась и бегом бросилась за ним вдогонку.
— Папа, папа! — закричала она..
Юхэй остановился и оглянулся. Иоко подбежала к нему вплотную, словно хотела уцепиться за него. Захлебываясь от рыданий, она в первые секунды не могла произнести ни слова. По ее исхудавшим щекам струились слезы.
— Я приду завтра! — она выговорила эти слова, как ребенок, не заботясь о правилах вежливости, о приличиях. Все ее душевное напряжение выразилось в этой короткой фразе.
На улице совсем стемнело, но прохожих было все еще много. Юхэй повесил трость на руку, взял Иоко за руку и молча пошел вперед.
