Впервые за долгое время Иоко надела европейский весенний костюм. Сколько лет назад были в моде эти фасоны? Во всяком случае, она должна выглядеть как можно красивее. Иоко решила, что продаст пластинки в магазине на проспекте Сиба, а потом, не заходя домой, пройдет по улице — посмотрит, не удастся ли найти какую-нибудь работу. Лучше всего было бы, конечно, устроиться фармацевтом в аптеку, но если придется работать весь день, с утра до вечера, ее это не устроит. Какую другую работу опа может найти, Иоко не представляла себе. Как бы то ни было, ей было ясно, что женщина, ищущая работу, должна выглядеть как можно лучше. Давно уже не приходилось ей употреблять косметики. И теперь ей стало грустно при мысли, что она белится и румянится не для мужа, а для того, чтобы скорее найти работу. Она почему-то не чувствовала той уверенности в себе, которая необходима женщине, покидающей спокойное положение жены, домашней хозяйки и вступающей в бурный водоворот жизни. Когда она служила в Военно-медицинской академии, она делала это не ради заработка. С новой силой она ощутила всю горечь нищеты.
Мальчик уже ходил. Он удивительно походил на Уруки чертами и общим выражением лица. Это был тихий, робкий ребенок,— возможно, трудная жизнь уже наложила отпечаток на это маленькое создание. Поручив тянувшегося к ней сынишку заботам бабушки, Иоко вышла на освещенную солнцем улицу. Она давно уже нигде не бывала, но ее не радовала эта прогулка.
Рабочий день подходил к концу, и на всех остановках толпился народ. На проспекте Сиба Иоко совершенно неожиданно повстречалась с Юхэем Аеидзава. Она как раз собиралась войти в музыкальный магазин, где торговали пластинками, когда из соседней книжной лавки показался Юхэй. Под мышкой он держал пачку книг, в руке — свою неизменную легкую трость. На нем был весенний полосатый костюм с аккуратно повязанным галстуком, тоже в полоску.
— О-о, кого я вижу!—Юхэй остановился и несколько раз окинул Иоко взглядом с головы до ног. В его улыбке сквозило теплое воспоминание о прошлом.— Куда ты направляешься?
— Я... Мне нужно на минуточку в этот магазин...— Иоко смутилась, как ребенок, застигнутый во время шалости.
— Покупаешь пластинки?
— Ах нет... продаю. В последнее время я только и делаю что продаю...— Так как ей неприятно было продолжать разговор на эту тему, она добавила: — Извините, что так долго не подавала о себе вестей... Как у вас, все здоровы?
— Да, все в порядке.
Они остановились посреди тротуара, и бурливший вокруг поток пешеходов то и дело наталкивался на них, задевал и катился дальше. Кое-где в витринах уже начали зажигаться огни, долгий весенний день клонился к вечеру.
— Ну, прежде всего, заканчивай свои дела. А потом пойдем выпьем вместе чашечку чаю где-нибудь здесь поблизости,— сказал Юхэй и, как бы приглашая Иоко, первый вошел в музыкальный магазин.
Иоко не хотелось, чтобы Юхэй видел, как ей, гонимой нуждой, приходится продавать пластинки. Но он очень спокойно перелистывал папки с нотами, дотрагивался до висящих рядами скрипок. Да, Юхэю всегда была свойственна некоторая душевная холодность. Сам он считал свое поведение вполне естественным и отнюдь не считал это холодностью. Он не любил, чтобы вмешивались в его дела, и никогда не вмешивался в дела других.
Наконец пластинки были проданы.
— Я готова...— складывая платок, окликнула Иоко. Юхэя, покраснев от смущения.
— И много ты получила? — спросил Юхэй, выходя из магазина.
— Три тысячи триста иен.
— О, скажите как дорого!
— А вы, папа, вышли за покупками?
Она невольно назвала его по-старому — «папа»; это слово неожиданно легко сорвалось у нее с губ. Иоко вдруг почувствовала, как со дна ее души поднимается, воскресает забытое ощущение мягкого, спокойного счастья, которым она наслаждалась когда-то. Молчаливый, сдержанный свекор никогда не вмешивался в повседневную жизнь семьи. На первый взгляд он производил впечатление сухого, холодного человека, и тем не менее она всегда ощущала на себе его ласковую заботу.
— Ходил искать книги, да не нашел тех, какие нужны...
Пробравшись сквозь толпу людей, торопившихся домой и в магазины, Юхэй толкнул дверь изящного застекленного павильона, в котором помещалось кафе, и пропустил Иоко вперед. Воздух был пропитан запахом ароматного кофе.
Юхэй неторопливо сел за покрытый стеклом столик, стоявший в углу. Здесь, в кафе, Иоко особенно ясно увидела, как сильно он постарел.
Некоторое время оба молча пили кофе. По радио непрерывно передавали комментария по поводу новой конституции.
— То время было самое счастливое для всех нас! — вдруг вырвалось у Иоко; она сама не могла бы сказать, почему у нее вдруг вырвались эти слова. Юхэй ответил не сразу. Но, хотя он молчал, Иоко поняла, что его сердце тоже полно сожалений о «тех временах». Был жив Тайскэ. В редакции кипела работа. А сейчас и семья Асидзава, и семья Кодама несчастны. Пронеслись жестокие годы, опустошительные, как ледниковый период.
— Да, то было, кажется, самое хорошее время...— после паузы сказал Юхэй.— Слыхала? Киёхара уехал в Америку.
— В самом деле? А я и не знала!
