— Нет,, это меня не устраивает: Я не об этом просил вас. Я хочу, чтобы вы обещали мне отказаться от либерального образа мыслей. Пусть это обещание будет вашим прощальным подарком перед моим отъездом на фронт.
Отец невольно рассмеялся.
— Ты говоришь о либеральных идеях, точно это и в самом деле измена родине... Военные руководители и болваны из тайной полиции говорят то же самое, но это тяжелое, грубое заблуждение. Я тоже люблю свою родину и предан ей, но на иной лад. Цель у пас общая, только средства разные. Патриотизм, принимающий форму тоталитаризма, который сейчас так входит в моду, я считаю ложным, неправильным. Понимаешь?
— Значит, вы согласны, чтобы вас считали предателем родины?
— Да, даже если мне отрубят за это голову... Ну, хорошо, оставим этот вопрос. Послушаем теперь твое второе дело, относительно Юмико-сан.
Некоторое время Кунио молчал, избегая взгляда отца. От волнения он весь раскраснелся. Потом, точно собравшись с духом, поднял голову и заговорил слегка охрипшим голосом:
— Я уже просил вас однажды и теперь снова прошу— решить вопрос о помолвке с Юмико до моего отъезда в армию. После нашего с вами разговора я много думал об этом. Мне кажется, я не хуже вас понимаю, что нельзя делать женщину несчастной из-за каприза или временного, скоропреходящего чувства. Предположим, меня убьют. И все-таки до тех -пор любовь может сделать меня счастливым. А будет ли Юмико па всю жизнь несчастна в случае моей смерти — это никому не известно. Если же наша помолвка не состоится, то тут уж определенно можно сказать, что я на всю жизнь останусь несчастным. И никто не поручится, что Юмико от этого станет счастливее. Из-за чрезмерных упований на будущее не стоит приносить в жертву реальное счастье в настоящем!
И эта речь тоже на первый взгляд звучала великолепно. Юхэй понимал, каких мучительных раздумий стоила эта теория Кунио. Ему нравилась эта юношеская горячность, он был искренне тронут. Юхэю вспомнились собственные душевные терзания и муки тридцать лет назад, когда он готовился сделать предложение госпоже Сигэко, сидевшей сейчас рядом с ним за столом, и он невольно улыбнулся.'
— Мне понятен ход твоих мыслей. Но ответ мой будет все тот же, и с этим тебе придется смириться. Пойми, в принципе я полностью одобряю твой выбор. Но время, в которое мы живем, конкретные обстоятельства твоей жизни, одним словом — вся объективная обстановка складывается, к сожалению, неблагоприятно. Когда человек сам предвидит возможность несчастья, он обязан по мере сил предотвратить его.
— Значит, вы по-прежнему настаиваете на том, чтобы отложить помолвку?
— Да. По-моему, это просто значит следовать велению судьбы. Нужно подождать, пока обстановка изменится к лучшему. А если этому не суждено сбыться, то все-таки можно будет утешаться тем, что хоть в какой-то мере удалось избегнуть несчастья!
— Вы не понимаете, что такое любовь! — заносчиво сказал Кунио.
Отец улыбнулся.
— Понимаю лучше тебя,— ответил он.
— Вы понимаете любовь механически. Но за два или за три года в чувствах тоже могут произойти перемены!
— Вполне естественно.
— А вы готовы взять на себя ответственность за подобные перемены? — все больше теряя самообладание, проговорил Кунио, оперируя теперь уже совсем абсурдными доводами. Чем больше он горячился, тем сильнее ему хотелось во всем возражать отцу.
— Кунио! — не выдержав, вмешалась госпожа Сигэко.— Ну что ты разбушевался тут в одиночку? А представь себе, ты получишь отказ от Кодама, что тогда? И Иоко попадет между двух огней, и для нее это будет неприятно, и общаться с Кодама, как положено родственникам, будет нам всем неудобно... Тут дело идет не только о твоих интересах. Отец принимает все во внимание. К тому же у Кодама оба сына в армии. Я от души сочувствую твоему увлечению, но ведь надо подумать и о всех других обстоятельствах...
— Все это пошлые, обывательские рассуждения. Сперва надо решить главное — вопрос любви, а потом уже думать обо всем остальном.
— Нет, ты не прав, Кунио. Пойми...
— Ладно, хватит! Мне все ясно. Я сам виноват, что хотел разрешить этот вопрос по всей форме. Наша любовь касается только нас двоих, и я сам, на свой страх и риск, сумею добиться счастья. И что бы я отныне ни делал, прошу не вмешиваться. Вот моя единственная просьба к вам!
Кунио вскочил так порывисто, что чуть не сбил циновку и, скрипя ступеньками лестницы, взобрался к себе наверх. Оставшиеся в столовой родители некоторое время сидели неподвижно, не в состоянии постичь смысл этих слов, звучавших как ультиматум.
Наконец Юхэй молча придвинул чашку с остывшим сакэ. Тогда госпожа Сигэко приглушенно рассмеялась.
— Бедный мальчик! Неужели все они таковы?
— Кажется, он рассердился не на шутку... Все так хорошо продумал, а наговорил бог весть что...
— Хотела бы я знать, что он намерен делать?
— Да ничего ровным счетом. Сам себя распаляет, только и всего. Чем больше возражают родители, тем сильнее любовь...
— Но он в таком состоянии, что может совершить какую-нибудь глупость.
