— Ничего, Кунио не так уж глуп. Мне даже нравится, что он с такой энергией отстаивает свое увлечение.
— Пойти отнести ему чашку чая, как ты думаешь?
— Отнеси. Он ведь расстроен, надо теперь с ним помягче...
— Право, мне жаль его. Не будь войны, все было бы так просто и ясно...
Госпожа Сигэко взяла чай, положила на блюдце яблоко и отправилась наверх. Вскоре она спустилась обратно.
— Плачет... — шепотом сообщила она мужу.
— В самом деле? Ну, ничего. Справится.
Отец рассуждал, пожалуй, несколько упрощенно. Кроме того, он верил в характер и рассудок Кунио. «Пройдет время,— думал Юхэй,— и Кунио поймет отца и, безусловно, осознает свое легкомыслие. В конечном итоге вся эта история послужит ему на пользу — он станет взрослее».
В эту ночь Кунио не ложился почти до рассвета. Закутав ноги одеялом, набросив на плечи пальто, он сидел за столом и, время от времени согревая дыханием стынувшие пальцы, писал пространное послание, которое всякий признал бы по меньшей мере весьма необычным. В сердце у него, казалось ему, больше не осталось ни капли любви к отцу. В торжественном и трагическом настроении, почти близкий к слезам, он предвкушал одиночество, уготованное ему с завтрашнего же дня. Он решил окончательно и бесповоротно порвать с отцом. Решил предать отца во имя блага империи.
На следующий день вечером, под предлогом, что идет проведать больного брата, Кунио Асидзава отправился в район Мэгуро, в больницу Кодама.
Юмико сидела за роялем в убранной по-европейски гостиной и играла «Венгерскую рапсодию» Листа. Пьеса была слишком трудна для пальчиков Юмико, да и вообще бурная страстная музыка Листа не вязалась с ее характером. Ей больше подошли бы нежные, певучие мелодии Шуберта или Моцарта.
Но тайная борьба, происходившая в юном сердечке Юмико, заставила ее выбрать именно эту пьесу, еще как следует не разученную, и изо всех сил, напрягая все внимание, играть ее. Ей казалось, что, одолев эту трудную рапсодию, опа сумеет справиться и со своим непослушным, взволнованным сердцем. Стояла зима, и в комнате было холодно, пальчики Юмико зябли, прикасаясь к застывшим клавишам. Юмико усиленно нажимала на педаль, и в гостиной гремели каскады звуков. Она не заметила, как отворилась дверь и вошел Кунио.
Но вот легкая скачущая мелодия сменилась могучим напевом, похожим на водопад, льющийся с гор, и тут уж Юмико пришлось спасовать. А может быть, слишком велика была засевшая в ее сердце тревога. Вздохнув, опа опустила руки и задумалась. Звуки затихли, и в комнате опять стало пусто. В тишине сильнее благоухала сливовая ветвь, стоявшая в вазе на каминной полке.
— Юмико-сан! — окликнул Кунио. Он стоял прислонившись к косяку двери.
Юмико вздрогнула и оглянулась. Ее личико выглядело бледнее, чем обычно. Может быть, она устала от игры на рояле? Она встала и молча подошла к Кунио. На ней был бледно-розовый свитер и светлая серая юбка. Она смотрела на Кунио тревожно, словно что-то предчувствуя.
— Ты... ты по какому-нибудь делу?
— Я пришел навестить Тайскэ.
— А-а... Ты уже видел папу?
— Нет еще. Кажется, у него больной.
— Ты послезавтра едешь?
— Да, собираюсь выехать послезавтра, рано утром...
— Я буду писать тебе.
— Пиши!
— Тебя, наверное, пошлют на юг?
— Это потом. Пока буду проходить тренировку в Касумигаура.
— Смотри не засиживайся там, а то, пожалуй, и война кончится...
- Да.
— Знаешь, я... А вообще-то, как ты живешь? Здоров?
Это было прощание, но Юмико, казалось, не способна была печалиться о предстоящей разлуке. Ее речь звучала радостно, оживленно. Кроткая, чистая, она была еще недостаточно взрослой, чтобы понимать горечь разлуки, и слишком неопытной, чтобы знать изнанку любви и уловить настроение, в котором находился сейчас Кунио. И слова, и вся манера держаться выглядели совсем по-детски.
Кунио почувствовал разочарование. Ему хотелось, чтобы Юмико с рыданиями бросилась ему на шею, чтобы она убивалась от горя, ломала в отчаянии руки. Но ничего подобного не было и в помине, опа обращалась к нему спокойно, точно к товарищу. Это еще больше взволновало Кунио.
Он говорил гораздо грубее, чем обычно. Он сам втайне хотел найти себе оправдание, рассказывая ей о несправедливости и упрямстве отца. Внезапно он схватил Юмико за руку и притянул к себе.
Почти инстинктивно Юмико заняла оборонительную позицию. Обеими руками она уперлась в грудь Кунио, с каждым мгновеньем все ближе придвигавшегося к ней, и, изогнувшись, выскользнула из его объятий. Кунио удалось удержать только гибкую руку девушки.
— Послушай, ведь я вижу тебя сегодня в последний раз... Когда мы теперь встретимся — неизвестно... Ведь меня, может быть, убьют!..
Эти слова, похожие на угрозу, тем не менее не произвели впечатления на Юмико. До ее сознания доходили не столько его слова, сколько ощущение его непосредственной близости. Она инстинктивно думала о том, какое движение сделает в следующую минуту Кунио, где очутится он и она сама и как ей тогда защищаться. В ней говорил инстинкт женщины, стремящейся по возможности отсрочить опасность.
