Ах да, это было не с ним, это он вспомнил картину «Искушение святого Антония», где бедному голодному отшельнику-аскету являются в голодных видениях то голые пышные бабы, то накрытые столы!
Он шумно выдохнул воздух, сказал потрясенно:
– Ну, даешь…
– Нравится? – спросила она довольно. – Жрякай. А потом я тебя угощу кое-чем еще…
Она промурлыкала таким сладеньким голосом, что и без того горячая кровь вскипела, он готов был прыгнуть от порога на постель. В мозгу промелькнули постыдные картинки, кипящая кровь раздула гениталии.
Виолетта засмеялась счастливо:
– Вижу, вижу!.. Но пока не слопаешь все, в постель не пущу.
– А ты?
– Я уже поела. Стану я тебя дожидаться!.. Впрочем, за компанию…
Грациозно соскочила, красиво, как балерина, прошла к столу. Полные груди слегка колыхались, ярко-красные соски смотрели в разные стороны. Смеющиеся глаза хитро скользнули по его напряженной фигуре.
Дмитрий наконец опустился за стол. Одуряющие запахи кружили голову. Из глубины души прорывался дикий зверь, что сейчас сожрет все, сгрызет с косточками, а потом набросится на эту сочную и зовущую самку.
Виолетта села по ту сторону. Глаза ее задумчиво пробежали по роскошным блюдам, пальчики на миг зависли над ломтиками рыбы.
– Советую, – сказала она, – начать вот с этого… Сперва разжечь аппетит…
– Разжечь? – воскликнул он. – Куда еще? У меня уже голодные спазмы…
– Так ешь же, – сказала она с некоторой ноткой удивления. – Какой ты… Не сдерживайся, не стесняйся. Никаких манер, ничего сдерживающего!.. Освободись от этих комплексов!.. Почувствуй себя свободным, раскованным!
И Дмитрий начал пир. Он в самом деле вскоре ощутил, как улетучиваются все эти комплексы, глупые правила, когда надо помнить, в какой руке вилка, в какой нож, под каким углом держать, мясо срезать ровными красивыми ломтиками, да на фиг все эти манеры, сдерживающие природные инстинкты человека, искажающие его натуру, его естество…
Он хватал обеими руками, рычал от удовольствия, пожирал мясо, запивал красным вином, пожирал рыбу и запивал ее тоже красным, и на фиг правила, что к мясу красное, а к рыбе обязательно белое, на фиг все, что придумывалось в королевских замках от нефига делать, под эти пританцовывания и нелепые размахивания шляпами! Он – мужчина, он жрет, как зверь, он и есть зверь!
А потом он прыгнул к ней прямо от стола, рычащий и распаленный. Даже не вытер лоснящиеся от жира пальцы, схватил, бросил на ложе и взял быстро, грубо, неистово. И тут же, еще не восстановив бурное дыхание, ощутил новый прилив звериной силы, похоти. Теперь начал наслаждаться медленнее, ничего не пропуская, стараясь взять все от этой самой древней и самой мощной страсти…
А потом он лежал на спине, бездумно глядя в потолок. В его теле что-то происходило. Просыпались жилки, какие-то спящие органы, которых он раньше не знал и не чувствовал, по всему телу растекалось ощущение сопричастности с этим миром, сродненности с ним.
Это было странное чувство. Приятное, очень приятное и одновременно тревожащее. Он не понимал, что может тревожить, ибо организм явно стал богаче, он больше чувствует и больше воспринимает. Теперь он словно бы мог понимать язык зверей и птиц, как говорится в сказках, понимать насекомых…
Насекомых, мелькнуло в мозгу. Почему подумалось о насекомых? Кто еще говорил о насекомых? Достоевский? Почему Достоевский, о насекомых говорили многие. Сладострастное насекомое… Это говорил не только Достоевский, любой биолог говорит…
Тело сладко вытянулось, из глотки вырвался довольный рык. Мышцы напряглись, расслабились, он с ликованием чувствовал, как отозвалась каждая жилка, как шелохнулся каждый хрящик.
– Ну как? – послышался рядом веселый голосок.
Он прорычал:
– Жизнь хор-р-р-роша…
Тихий смех был ответом. Он повернул голову. Она смотрела ему в лицо, чистая и светлая, на щеках ямочки, в глазах веселье, губы полураскрылись. Он поцеловал долго и неторопливо, упиваясь сладостью ее полных и горячих губ.
Солнце защекотало в носу. Он скривился, с трудом удержался от чиха, открыл глаза. Виолетта мирно и чисто спала рядом, бесстыдно раскинув ноги, одну и вовсе закинула ему на живот. Солнечный луч соскользнул на ее растопыренные пальчики, красные ногти заблестели, как драгоценные рубины.
На будильнике для звонка отмечена цифра шесть, а сейчас стрелка подбирается только к четырем. Дмитрий как можно неслышнее соскользнул с постели. Сердце сжималось от нежности. Самая лучшая на свете женщина… пусть спит, пусть наслаждается каждым мгновением сновидений. А они у нее должны быть такие же ангельские, как она сама…
