Скорее бы увидеть родное село! Почернел солдат, исхудал, очень болят у него израненные руки. Вряд ли поднимет бревно, а охотиться можно! Весёлый капитан Болдырев, подводивший итог в «Памятной книжке снайпера», любовно смотрел на солдата, собиравшегося домой, почему-то качал головой, а потом сказал, что в руках Номоконова русская трехлинейная винтовка спела свою лебединую песню. Слышал таёжный зверобой, как трубят лебеди, видел, как они умирают, хорошо понял смысл слов, произнесённых капитаном. А только ошибается командир! Вчера, на Хингане, возвращаясь на родину, испытал солдат подаренную ему винтовку. На сотню метров бил, в фашистскую деньгу, которую вёз ребятишкам показать, две пули истратил — в самый центр попал, в одно место, фашистскую свастику выдавил. Шли по дороге пленные японские солдаты, и снайпер бросил деньгу на дорогу — авось кто поднимет. На кольцо стала похожа фашистская деньга, на палец можно надеть.
Нет, не хвастается солдат. Не раз видел он, как товарищи, вооружённые автоматическим оружием, уничтожали врагов ливнем пуль. Может, и правда, что помирают трехлинейки, гордые, но теперь ненужные на войне. А только послужат ещё они на промысле!
Скорее, скорее домой! Солдат уже видит себя в Нижнем Стане, под деревьями сельского парка — сейчас осеннего, золотого, вдыхает аромат хвои, здоровается с говорливым источником, с детьми и женой… Но прежде Номоконов обязательно заедет в Зугалайский улус, из которого уходил на фронт Тагон Санжиев. Крюк ладный — вёрст четыреста, а не повидать семью Тагона никак нельзя. Незадолго до смерти друг говорил, что у него растёт сын Жамсо. Номоконов завернёт в Зугалай затем, чтобы хоть на минутку прижать парнишку к своему сердцу. Снайпер, наверное, немного поплачет вместе с сироткой, а потом передаст ему пулю, орошённую кровью двух солдат. В самом уголке вещмешка, завёрнутая в бинт, лежит тяжёлая немецкая пуля — всю войну хранил её Номоконов. Пусть возьмёт маленький Жамсо — долго будет помнить парнишка, какой ценой завоёвана Победа. Могучий степной орёл вырастет на смену старшим, продолжит их дела, поддержит в трудное время.
Песне не было конца.
Не узнал старшина своего села. Десятка три домов осталось на месте большой и оживлённой прежде улицы. Что случилось? Сгорел Нижний Стан?
Нет, Семён Данилович, не все написал тебе председатель колхоза. Покаты был в боях-походах, неподалёку, за горой, вырос большой горный комбинат, и многие жители переехали туда, перевезли дома, стали горняками.
Беспокойно осматривался Номоконов. Полысели горы, поредела тайга. Широкая просека прорезала её, откуда-то издалека протянулась через село линия высоковольтной электропередачи. Здание школы разобрали, электростанции и клуба под железной крышей не видно.
А колхоз жил. В долине желтели небольшие квадратики полей. Неподалёку от села группа подростков и женщин убирала последние гектары пшеницы. Оглянулись люди, посмотрели на проезжего, опять замахали косами. Вручную…
И опять замерло сердце солдата.
С мая 1945 года ничего не знал Номоконов о своей семье. Читать он умел, но руки так и не научились владеть пером. Письма на родину выходили коротенькие, наверное, неинтересные — их под диктовку писали товарищи. То с Украинского фронта слал он весточки, то из госпиталя, а то вдруг с берегов Балтики. Все время менялись адреса, ответы из дому не находили «бродячего снайпера». Недельки через две после победы над фашистской Германией получил Семён Данилович письмо от сына Прокопия, но ответить не успел. Погрузка в эшелон, Забайкальский фронт, Маньчжурия… И отсюда ничего не написал. Не знают в семье, что отец совсем рядом.
Старший сын Володя лечится в армейском госпитале, а каким стал Прокопий? Пятнадцать годков стукнуло парню, большой, поди, теперь! Мишке на шестой год перевалило, а каков из себя Володя-второй? Не видел Семён Данилович своего меньшого сына. А ведь Володьке-второму скоро четыре года.
Вот и родной дом — покосившийся, притихший, с разрушенной оградой, с фанерными заплатами на окнах. Никто не встречал. Торопливо привязал Номоконов коня, но заметил свежие следы людей, выходивших совсем недавно со двора, облегчённо вздохнул, вошёл.
Задымлённая русская печь, стол, полка с посудой… В комнате, этажерка, сделанная его руками, комод… На кровати, покрытой стареньким солдатским одеялом, сидели черноглазые мальчуганы с тоненькими шеями и возводили из обрезков досок пирамиду. Равнодушно и спокойно посмотрели они на вошедшего.
Это, без сомнения, были сынишки.
— Здравствуй, — сказал Номоконов, с трудом сдерживая упругие удары бешено колотившегося сердца. — Здравствуй, Миша!
— Здравствуй, — по-русски произнёс старший мальчик и опять склонился к обрезкам. — А у нас никого нет дома.
— Чего мастеришь? — присел Номоконов на кровать. — Болеешь, что ли? Где наши?
— Нет, не болею, — спокойно сказал Миша. — Вот, с Володькой нянчусь… Все на работе. Мама хлеб косит, Пронька на току, а Володька-старший воюет. А ты к кому?
— Я твой отец, — по-бурятски сказал Номоконов. —Аба… Домой приехал.
