Я молчал в растерянности. Старая, почти забытая ненависть глухо зашевелилась во мне. Идти с ним? Я не выдержу, кинусь на Баро Шыро и разделю участь многих молодых парней, попавших в этот табор. А между тем я должен, должен рассчитаться с Баро Шыро и его бандой за две жизни! Но что я могу сделать: ведь я остался совсем один! И тут я почувствовал, что цепкий взгляд цыгана отпустил меня. Цыган смотрел куда-то вдаль, поверх моей головы, его ноздри плотоядно раздувались. Обернувшись, увидел табунок артельных коней, направлявшийся в ночное. Впереди на Звездочке, моей Звездочке, гарцевал Петрак.
— В-вах! — причмокнул цыган. — Какие красавцы кони! А бедному цыгану никто коня не даст… коли он сам не возьмет! Ну, так по рукам, молодец?
И тут решение само возникло во мне.
— А вы взаправду часы дадите?
— Свои отдам, — ответил цыган, поигрывая цепочкой.
— Мне бы только мать уговорить… — пробормотал я, почесывая в затылке.
— Смотри поторапливайся! Наш табор дорогу любит. День-другой и поминай нас, как звали!.
Эти слова лишний раз убедили меня, что Баро Шыро замыслил «дело», а взгляд, брошенный цыганом на артельных коней, был красноречивее всяких слов.
Я со всех ног бросился к Гвозденке, но по дороге вспомнил о нанесенной мне обиде и свернул к Тимоше. Но встречи с Сергеем мне избежать не удалось. Наш комсомольский секретарь как раз находился у председателя. Оба работали над картой артельных полей. Отступать было поздно, да и странное дело: при виде Гвозденки я не только не испытал враждебного чувства: напротив, будто обрел точку опоры.
— Ты знаешь, какой табор сюда пришел? — выпалил я с порога. — Табор Баро Шыро!
— Ну и что?.. — недоуменно пожал плечами Гвозденко.
— Забыл? Я ж рассказывал: конокрады… разбойники… бабушку убили, дядю Петю убили!..
— Ох, мать честная! — хлопнул он себя по лбу. — Конечно же, помню! Айда в милицию!
— В милицию? А что тут докажешь? Да и не в том дело! — сказал я с досадой. — Пойми ж, они конокрады, они наших коней видели!
Гвозденко усмехнулся:
— Ах, вот ты о чем! Да нешто осмелятся они? Не те времена, да и сторожат крепко табун…
— Погоди! — перебил его молчавший до того Тимоша. — Экой ты скорый! «Не те времена… не осмелятся»!.. А ну-ка осмелятся? Что тогда? Нет, это дело надо всерьез обмозговать, в конях вся жизнь коммуны…
Но «обмозговать» мы ничего не успели. Дверь распахнулась, и в маленькую Тимошину горницу вошли, вернее, втиснулись Агафон и Петрак. Агафон стрельнул в меня черным глазом, подошел к председателю и, наклонившись, сказал таинственным голосом:
— Дело есть, Тимофей Иваныч.
— Говори.
Черный глаз снова стрельнул в мою сторону:
— При посторонних не стану.
— Тут все свои, — пожал плечами Тимоша.
— А которые таборные?.. — протянул Агафон.
Я вскочил, сжав кулаки.
Гвозденко быстро встал между нами.
— Коля — наш друг, друг и товарищ, — сказал он очень медленно и тихо. — И если ты, Агафон, еще раз позволишь себе такое, — вылетишь из комсомола к чертовой бабушке! Понятно?
— Понятно, — хмуро повторил Агафон, но глаза его, обращенные ко мне, словно бы потеплели.
— Выкладывай ты, Петрак, — спокойно сказал Гвозденко, садясь на свое место.
— Что-то наше кулачье зашевелилось, — проговорил Петрак.
— Это в каком же смысле?
— А в таком, — решительно вмешался Агафон. — У Буртовского целая сходка! Там и Карачун, и Крамарь, и Зябликов, вся сила!
— Так, так… — задумчиво протянул Гвозденко.
— Конечно, — размышлял вслух Тимоша, — они могли собраться просто выпить и закусить. Но не такое сейчас время — гулянки устраивать. В укоме мне сказали, что на юге кулацкие мятежи начались.
— И товарищ Алексей о том же говорил, — вставил Гвозденко.
— Может, пугануть их кирпичиной? — предложил Агафон. — Так сказать, разведка боем.
— Стоп! — сказал Гвозденко. — Слежка поручается Петраку и Нагорному. Ты, Агафон, для этого не годишься.
— Я?.. Да ты что — с шариков съехал?
— Горяч ты, Агафон, а тут осторожность требуется.
— Ладно, не размазывай! — мрачно отозвался Агафон. — Как надо, так и сделаем. Пошли, хлопцы!..
Дом Буртовского стоял в глубине густого яблоневого сада, засаженного в междурядье малиной и смородиной. Молодые, клейкие листочки казались изумрудными в слабом свете месяца. В отличие от других деревенских домов, этот дом стоял на высоком бутовом фундаменте, и даже рослому Агафону не дотянуться было до окна. К тому же небольшой квадратик света, падавший на землю из единственного глядевшего в сад окошка, вдруг отсекся: видимо, хозяин задернул занавеску.
Мы решили было осмотреть дом с фасада, но тут близ крыльца выросла чья-то крупная фигура. Мы залегли в траве. Человек огляделся и тяжело поднялся по ступенькам.
— Хлобыстов! — шепнул Петрак. — Ишь ногу волочит!
Что ты, дура! — шепнул Агафон. — Это сам Корниенков. Хлобыстов ростом пониже.
Я промолчал, но готов был голову прозакладывать, что это Овсей Ермолин.
В это время у крыльца сошлись еще двое.
— Чумак и Веремейко, — сказал Петрак.
— Веремейко — правильно, — подтвердил Агафон. — А другой — Митька Слегин.
— Чего там Митьке делать, он же бедняк…
— Бедняк, а не в коммуне…