Не успел я еще взять в толк, что же произошло, как та же участь постигла и двух других всадников. Словно схваченные за ворот невидимой рукой, они вылетели из седла, а кони их умчались дальше. Наконец я сообразил: между деревьями натянута веревка или тонкий провод. Вот в чем заключался нехитрый, но верный план отчима! Видимо, четвертый всадник тоже догадался о ловушке. На всем скаку осадил он коня, круто повернул и поскакал назад. Месяц бьет ему в самое лицо, и я узнаю кургузую фигуру, голову котлом и плоскую, отвратительную рожу Баро Шыро. Движимый слепой жаждой мести, я вскочил и бросился ему наперерез. Прежде чем он подскакал ко мне, воздух огласился сухим змеиным шипением, что-то тонко блеснуло в перехвате месяца, и Баро Шыро кулем свалился с коня. Огромный сук плакучей березы, нависшей над дорогой, качнулся, и на землю с кошачьей мягкостью спрыгнул отчим. Он двинулся к Баро Шыро, скручивая на ходу аркан. Но Баро Шыро ударом ножа перерезал аркан, сбросил с шеи захлестку и с занесенным ножом кинулся на отчима. Но я опередил Баро Шыро. Я впился зубами в его руку, и нож выпал из цепких пальцев. В несколько неуловимых движений отчим намертво опутал его веревкой аркана.
И тут из-за деревьев появились наши: Тимоша, Гвозденко, Агафон. Помню, как Агафон, обозрев диковинную фигуру Баро Шыро, произнес с наивным изумлением:
— Вот это да! А он взаправду настоящий?
В руках у Гвозденки был смоляной факел. Я вырвал у него факел и поднес к самому носу Баро Шыро. Красный свет заплясал на его уродливом лице, придавая ему вид отталкивающий и кровожадный.
И сразу в памяти с резкой до боли ясностью всплыла далекая, странно затаившаяся ночь, недобрая, тревожная тишина, разорванная воплем окровавленного парня и высоким, тоскливым вскриком бабушки, ее последняя грозная земная красота, когда в безумной и отчаянной ярости кинулась она с ножом на атамана и пала от руки его сообщников. Сколько лет таил я в душе жажду расплаты, сколько раз давал про себя клятву бабушке, что призову к ответу виновника ее гибели! Есть правда на земле, коли настал этот час!
— Не признаешь, атаман? — спросил я, и голос мой против воли зазвенел.
Баро Шыро молчал, угрюмо потупив взгляд.
— Старуху, которую ты убил, помнишь?.. Цыгана Петю, которого ты на смерть послал, помнишь?.. Нет, куда тебе всех загубленных помнить! А трубку свою потерянную помнишь?
Быстрая тень промелькнула по лицу Баро Шыро: трубку он помнил.
— Я эту трубку подобрал, атаман, я эту память сохранил. Теперь ты за все ответишь!..
Табор Баро Шыро накрыли под Никитовной, верстах в тридцати от Позднеевки.
Между тем Гвозденко и Агафон на лучших конях коммуны съездили в город и вернулись с отрядом чекистов. Порча трактора, угон коней были лишь звеньями в задуманном кулаками походе против коммуны. Когда брали Митьку Слегина и его свояка Придурковатого, Митька разорвал на себе ворот и, захлебываясь слезами, вывалил полный короб: и как богатеи с Миллионовки подкупили его, чтобы он подбил Придурковатого вывести трактор из строя; и как они уговорили его в пьяной пасхальной сутолоке затеять драку с коммунарами, что должно было явиться сигналом к кулацкой расправе над сельскими активистами…
— Тыщу рублев сулили!.. Чистый паспорт сулили!.. — орал Митька, размазывая по лицу сопливую грязь. — Пишите, всех пишите: Веремейко, Буртовский, Карачун, Ковшов, Чумак, Зябликов, Хлобыстов, а голова всему — Корниенков.
Пока Митька каялся в своей вине, без конца повторяя одно и то же, Придурковатый не произнес ни слова, только сверлил свояка ненавидящими глазами. Дурак-то был сделан из более прочного материала.
В ту же ночь все было кончено. Ни один из заговорщиков не пытался оказать сопротивления.
Следующий день, канун Первомая, мы посвятили последним приготовлениям к празднику. Но у нас всех было такое чувство, будто праздник уже наступил. Мы с Агафоном ходили в героях, мне это льстило, но Агафон злился: единственный случай был помериться силой с кулачьем, да и тот не задался…
Все же на душе у меня было смутно, мне не давала покоя мысль о Катюше, и я рано отправился домой. По дороге я повстречал Агафона и, пораженный, остановился; Агафон шел с девушкой. Маленькая, худенькая, в линялом голубом платье, она доверчиво притулилась к своему рослому спутнику. Они шли под руку, их пальцы были тесно сплетены, словно они боялись потерять друг друга. В свободной руке девушка несла кубанку Агафона. Лицо Агафона, непривычно белое, чистое, глядело на меня из-под шапки черных, аккуратно зачесанных волос, и я впервые увидел, что Агафон очень красивый.
— Вот… прогуляться вышли, — застенчиво сказал Агафон и теснее прижал к себе девушку. Она улыбнулась и посмотрела на него снизу вверх. — Хорошо нынче дышится! — продолжал Агафон каким-то виноватым голосом. — Исключительный воздух… Ну, бывай, Коляка…