— Умная твоя голова, начальник, — холодно и насмешливо отозвался Проня, — да и у нас на плечах не тыква. Дали, не дали — про то луна ведает, а луну в свидетели не кликнешь. Бери себе паспорта, табор оставь в покое. Нас дорога ждет…
Чекменя арестовали в тот же вечер. Он не стал отпираться и все рассказал. Он действительно украл паспорта, но не столько из корысти, сколько из желания показать таборным, что он такой же лихой цыган, как и они. К тому же его и надули: сулили за каждый паспорт по четвертной, а дали по десятке.
Эта история произвела на колхозников глубокое впечатление. Трудно сказать, что больше всего возмутило их: поступок ли Чекменя, предательство ли Прони в отношении него, пережитое ли задним числом чувство опасности от соседства табора.
Табор исчез в ночь после ареста Чекменя, оставив после себя золу костров, всяческий мусор и дурную память. А через несколько дней в колхоз притащился таборный цыган Михайло, впряженный вместе с женой и старшим сыном в кибитку, где сидели трое малышей, и просил принять его в колхоз.
— Нас шестеро душ, — сказал Михайло. — Троим еще подрасти надо, добрые работники в колхозе будут. На вашу жизнь поглядели — невмоготу стало с табором кочевать. Душно там — не воля, ярмо! Настоящая воля у вас. Отобрали у меня коня — видите, сами впряглись. Да что! Надо бы — и ползком добрались!..
Снова ударили в рельс, и общее собрание колхозников единодушно постановило принять Михайла с семьей в колхоз.
Наш спектакль мы повторили еще несколько раз, и зрители смотрели его все с тем же живым чувством.
Исчезло очарование неожиданности, но теперь цыган детски радовало то, что они все знают наперед: в этом тоже была для них своя прелесть. Они даже Окунчикова заставляли повторять его сообщение о будущем табуне племенных красавцев рысаков и радостно хлопали ему.
В последний раз мы давали спектакль на празднике урожая. Но на этот раз Окунчиков смог поделиться с колхозниками результатами уборочной: он доложил, сколько собрано ржи и пшеницы, сколько придется на трудодень продуктов и денег.
На другой день в правление вызвали нескольких цыганских парней и девушек и вручили им направления на учебу в агрономический и зоотехнический техникумы.
— А ты куда хочешь? — спросил меня Окунчиков.
Я ответил, что более всего хочу остаться в колхозе: уж очень по душе пришлась мне работа массовика. Тогда Окунчиков достал из стола какую-то бумажку и протянул мне. Это была путевка в московское театральное училище.
— Ты артист, Нагорный, и должен быть артистом, — сказал Окунчиков. — Иди смело своей дорогой, а мы твоему делу заглохнуть тут не дадим.
И я поехал в Москву.
Мне остается досказать немного. Я окончил театральное училище и был принят в труппу одного из московских театров.
Как всякий человек, посвятивший себя единственно любимому делу, я знал много радостей, но и много мук, хотя и совсем не таких, какими полны были мои детство и юность, — счастливых мук творчества.
Меня приняли в партию. Получив партийный билет, я словно держал в руках ту овеществленную правду, о которой в давние годы говорил мне мой рыжий друг, и я знал, что эта правда уже навек, навсегда, что нет силы, способной отнять ее у меня.
И все мое бродячее племя нашло свою правду. Цыгане шли к ней не прямо и не скоро, путаными колеями кочевий. Неяркое пламя степных костров освещало этот путь через леса, реки, холмы и долины. Правда эта была в земле, которую цыгане столько веков равнодушно попирали колесами своих кибиток. Перейдя на оседлость, они познали, что земля — кормилица и поилица, источник жизни и счастья. Ново-Фатеевский колхоз стал одним из многих цыганских колхозов…
Театр, в котором я работал, много ездил по стране; побывал он и в тех местах, где прошли самые горькие дни моего детства. Выбрав время, я съездил в станицу, где некогда сидел в холодной вместе с рыжим парнем, надеясь узнать что-либо о его судьбе. Никто его не помнил. Я хотел отыскать Гапочку, но в станице оказалось столько Гапочек — вернее, дородных, величавых Агриппин, окруженных толстыми, орущими детьми, — что я не знал, к которой из них обратиться.
В Москву наш театр возвратился в день объявления войны. Я застал у себя дома повестку в военкомат. Я не стану вам рассказывать о моей солдатской, фронтовой жизни, она мало чем отличалась от жизни миллионов моих собратьев по оружию. Но об одном эпизоде я не могу умолчать — он как бы связал воедино утерянное начало моей жизни и зрелую ее пору…
…Кажется, никто из нас так и не узнал настоящего названия этого островка, доставшегося нам с таким трудом.