Да и было ли название у крошечного клочка земли, как бы впаянного в волховский лед, клочка, который мы называли «Чертовым островом»? Оттуда просматривался не только наш передний край, но и ближние тылы; по его вине нередко случались у нас перебои с боезапасом и продовольствием. Две наши попытки выбить немцев ни к чему не привели. Впоследствии мы узнали причину такой стойкости: солдатам, которые продержатся на островке две недели, немецкое командование предоставляло внеочередной отпуск на родину. Едва ли многим довелось заслужить этот отпуск, но надежда поддерживала солдат.
Мы с нетерпением ждали, когда нам вновь прикажут отбить остров. Но командование не торопилось, оно копило огневые средства. Наконец долгожданный день настал. В течение двух часов над островком вздымались фонтаны земли, снега, битого кирпича, обломков дерева и металла. Но едва мы ступили на лед, нас встретил кинжальный огонь противника. И все же на этот раз мы приступом взяли Чертов остров.
На отдых мы расположились в просторном офицерском блиндаже, сложенном на славу: шесть накатов хранили нас от вражеских мин и снарядов, порой залетавших на остров, в печурке потрескивали дрова, на печурке булькало гороховое пюре, и родной запах развешанных для просушки портянок заглушал нерусский дух, оставленный его недавними постояльцами.
Настроение у нас было повышенное. И не только потому, что мы покончили с Чертовым островом: все мы считали, что теперь нам открыт прямой путь на прорыв ленинградской блокады…
Солдатам все всегда известно наперед. Наверно, в Ставке еще только примериваются к удару, рассчитывают все «за» и «против», а уж солдаты знают: будет ли наступление, форсирование водного рубежа или, напротив, глубокая оборона. И не потому вовсе, что в каждой солдатской среде водится всегда хоть одна маршальская голова, а потому, что общий солдатский разум мыслит на маршальский манер.
Была у нас и еще причина для радости: наутро наиболее отличившиеся из нас должны были получить ордена и медали.
Награды нам вручали в подвале старинной аракчеевской казармы. Тут я впервые увидел близко больших командиров, и в их числе генерал-лейтенанта, командующего армией. Он сказал нам слово благодарности и что сделанное нами важно не только для нашей части, нашего полка, армии, но и для всего фронта, для Ленинграда.
Сказав свое краткое слово, генерал-лейтенант ступил в сторону и вынул из кармана трубку. Он набил ее табаком, примял табак большим пальцем, не спеша, со вкусом разжег и пустил голубое облако. И с этим облаком душа моя улетела в сновидение… Мое страшное, мое поруганное, мое бедное и все же дорогое детство глянуло на меня сказочными очами Баро Шыро. В руке генерал-лейтенанта была трубка Баро Шыро, моя трубка, которую я подарил рыжему парню. Не могло быть сомнений, что другой такой трубки нет на свете.
Но как попала она в руки генералу? Я впился в него глазами. Генеральская фуражка позволяла видеть серебристые виски; его точеный, словно на монете выбитый профиль ничем не напоминал знакомца моих детских лет, и главное — кожа его засмугленного зимним солнцем и ветром лица была совершенно чиста. Время могло изменить черты, обесцветить волосы, но не могло же оно так потушить краски этого единственного в своем роде лица! Да и что может быть общего у заслуженного, боевого генерала с батрачком, делившим со мной в станичной тюрьме ломоть хлеба и глечик кислого молока? С новой силой ощутил я, как дорог мне этот далекий друг, впервые открывший мне доброту широкого мира, заронивший в мою детскую душу мечту о большой человеческой правде. Быть может, эта трубка позволит мне узнать о его судьбе. Но как мне обратиться к генералу, как спросить его? Я промедлил и навсегда потерял эту возможность…
Правда, у меня оставалась еще последняя надежда: наш ротный старшина. Мы свято верили в нашего старшину, принадлежавшего к тем крепким, надежным, расторопным людям, что умеют под водой костер разжечь. Я кратко поведал ему о друге моего детства, о страстном своем желании узнать, как попала к нашему генералу моя трубка.
— Сплоховал ты, сержант! — с укором сказал старшина. — Ты обязан был спросить генерала — не себя ради, а ради друга своего. Может, ему плохо сейчас, может, он раненный лежит где или вовсе погиб и семью по себе оставил. Сам знаешь, как судьба людей крутит!
— Знаю, гвардии старшина, все знаю. Но не мог же я, сержант, спросить генерала: «Товарищ генерал-лейтенант, откуда у вас эта трубка?»
— Вот что, Нагорный, — важно сказал старшина, — я устрою тебе свидание с генералом.
Почувствовав холодок недоверия, он с достоинством пояснил:
— Мой свояк ординарцем у его адъютанта служит…