У нас оставалась единственная возможность — отвести войска и боевую технику по мценскому железнодорожному мосту. Для их прикрытия и обороны подступов к мосту выделили танковую роту старшего лейтенанта Бурды, а также отряд пограничников с четырьмя орудиями.
Отход частей совершался под непрерывным обстрелом противника. Тяжело стонала земля, в воздухе стоял непрерывный грохот и гул от разрывов снарядов и рева танков. Какими следовало обладать стойкостью и бесстрашием, чтобы в этих-то условиях сохранять выдержку и спокойствие, наносить ответные удары по противнику! Гвардейцы выдержали, внесли достойный вклад в оборону Тулы на дальних ее подступах. Замечательный подвиг совершил механик-водитель комсомолец Николай Семенчук. Когда загорелся танк, оп не покинул его, а продолжал огнем и гусеницами крушить фашистскую нечисть. Шесть вражеских машин подбил лейтенант Лавриненко, четыре — политрук роты Иван Лакомое. Завидную твердость, организованность, распорядительность продемонстрировали пограничники во главе с начальником штаба полка капитаном Владимиром Анцуповым. При прохождении войск по железнодорожному мосту они обеспечили четкую комендантскую службу.
Блестяще справилась с поставленной ей нелегкой задачей танковая рота старшего лейтенанта Бурды — отразила все атаки гитлеровцев. Настала пора и ее отхода на восточный берег. Однако командир повел подразделение в контратаку. В короткой схватке герои уничтожили шесть немецких танков, шесть орудий, до батальона пехоты и лишь после этого, перескочив через мост, присоединились к своей бригаде.
Мы закрепились по восточному берегу Зуши и несколько дней сдерживали противника, а затем контратаками выбили его из Мценска.
В конце первой половины октября генерала Лелюшенко отозвали в Москву. Он назначался командующим 5-й армией, находившейся на Можайской линии. Ставка руководствовалась при этом, конечно, соображениями организации и усиления обороны непосредственно столицы на главном направлении наступления противника. Хочу лишь заметить, что всякая смена командования в сложной боевой обстановке создает дополнительные трудности, это, конечно, ясно каждому.
С большим сожалением, как не столь уж давно расставались с Лукиным и Рокоссовским, прощались мы теперь с Дмитрием Даниловичем. Считанные недели возглавлял он гвардейский корпус, но успел завоевать прочный авторитет и уважение, оставил добрый след в сердцах тех, кто работал с ним. На вид он был вроде простоват, медлителен, однако нес в себе огромный заряд энергии, обладал живым, острым умом. В жестоких сражениях он сумел сколотить корпус в крепкий боевой организм и противопоставить его сильному, опасному врагу. Застопорив движение гудериановских танков и мотопехоты на Орловском шоссе, Лелюшенко повел бои в невыгодных для фашистов условиях.
Человек гибкого и глубокого военного мышления, Дмитрий Данилович постоянно заботился о бойцах, очень уважительно относился к командирам и политработникам. В любой, говорил он, даже блестяще спланированной и подготовленной, операции успех зависит прежде всего от их инициативы, находчивости, разумной храбрости и решительности. В конечном счете они организаторы и творцы победы. В этих словах — весь генерал Лелюшенко, его командирская суть и «секрет» ратных достижений, которые сопутствовали ему. Нравился он мне и за уравновешенный, незлобивый характер, а еще — за неиссякаемое чувство юмора, о чем свидетельствует такой вот эпизод.
Как-то задержался я у артиллеристов. Вернулся поздно ночью. Квартировали мы с командиром корпуса в небольшом двухкомнатном домике в Мценске. Генерала я застал все еще бодрствующим: он старательно приводил в порядок свой танкистский комбинезон.
— Что-то, Дмитрий Данилович, прихорашиваешься, — говорю, — уж не в гости ли собрался?
Лелюшенко строго этак посмотрел на меня, проговорил, продолжая свое занятие:
— Какое «в гости»! Танкисты не хотели в свой штаб пускать!
— Как понять? — удивился я. — Самого хозяина и не пустить?
— А вот так. Направился к Катукову, а часовой, здоровяк такой, красивый парень, меня за рукав: «Куда прешься?» Объяснил ему, мол, генерал я, командир корпуса, а часовой — свое: — «Какой ты генерал, когда, как и мы, в затрапезном комбинезоне, да и на своих двоих топаешь, а не на машине». Пришлось документы показать, только тогда и пропустил.
— А дальше, Дмитрий Данилович? Отчитал часового за непочтение к генералу?
— За что? — живо возразил Лелюшенко. — За такую службу надо поощрять бойцов. Этакий хлопец — орел! Ни в какой обстановке не растеряется. Так что мой опыт все же учти. А сейчас — ужинать. Тебя ждал.
Мы умылись, сели за стол. Потирая руки, Дмитрий Данилович сообщил заговорщицки:
— Царская еда нынче у нас, Константин Леонтьевич. Хозяйка подарила нам с тобой целого гуся. Чуешь?
На первое был суп с лапшой. Мы быстро с ним управились. Лелюшенко вызвал ординарца.
— Подавай-ка гуся, Петро!
Тот вскинул руку под козырек:
— Есть, подавать!
И, лихо повернувшись, вышел. В ожидании жареного гуся генерал мечтал:
