— Ты на меня надейся, — говорит он, — чего бы там ни было — я твой, а ты моя… И если кто… Ты знаешь, я трактор за колесо чуть не остановил!
И он крепко сжимает её плечи, слегка лишь показывая свою силу.
— А в колхоз пойдёшь за мной, если тебя из дому выгонят? — коварно заглядывает в глаза Глаша.
— Это вроде как в дом войти? Что я, сирота, что ли, бездомная? — смеётся Мишка. — Нет уж, это я тебя вот возьму и унесу куда захочу!.
Как быстро проходит летняя ночь… С рассветом приходится расходиться в разные стороны. И не им одним. Вон, вон, куда ни глянешь — всё прощаются парочки… Э-э, да вон и Мотыльков! С кем это он?.
Хотя Егор писал, чтобы Аннушка сено нынче не косила, а купила его на посланные им деньги, она всё же рассудила по-своему. Он жалеет, понимает, что достаточно ей и без того забот. А она думает: ещё худшая забота будет, если зима подойдёт, а лошадей и корову с тёлкой нечем будет кормить… Сено могут продавать или не продавать на кочкинском базаре — это ещё неизвестно: трава нынче плохая. Да и платить надо за сено. А если она своё накосит, будет лучше. Егор писал, чтобы продать Холзаного, но ей хотелось его сохранить.
С этими мыслями Аннушка пришла к Тимофею Селезнёву просить сенокосный надел.
— Ладно, дадим тебе надел, — сказал Тимофей. — А выкосишь?
— Выкошу… Чего бы я тогда стала просить?
— Ну, смотри, — предупредил Тимофей. — Нынче, сама знаешь, приходится каждым лужком дорожить…
Вместе со всеми Аннушка и Васька выехали на покос. Провожала их из дому Елена.
С весны Елена жила как бы двумя домами. Она успевала и у себя всё сделать так, что Григорий не был на неё в досаде, и оставалась за хозяйку в избе Веретенниковых, когда Аннушка и Васька уезжали на поле. Когда обиженная на Григория Аннушка даже её, Елену, встречала, как чужую, Елена решила про себя: "Ну, что же, если ты не хочешь, чтобы я к тебе ходила, я и не пойду больше". Но в ней было слишком сильно родственное чувство. Ей до боли сердечной хотелось иногда взглянуть на детей Егора, и в особенности на Ваську, который сильно напоминал отца, когда Егорка был маленьким, а Елена была его нянькой.
После ареста Никулы Третьякова, когда стало ясно, что Егор Генку не укрывал и хлеб у Платона не прятал, Елена захотела исправить несправедливое отношение Григория к Егору.
— Я вот хожу к ним, дою корову, помогаю. А ты чем помог? — говорила она мужу. — Письмо хоть пошли. Так, мол, и так, Егорша, ошибался я в тебе… винюсь.
Но у Григория рука бы не поднялась на такое письмо.
— Во многом сам виноват! Пусть его жизнь обломает… А то явится козырем, — сердился он.
Но помогать семейству Егора велел. Вскоре Аннушка стала замечать, что и все соседи вокруг к ней словно бы переменились. Что было это влияние Григория — она не подумала. Просто сама стала добрее к людям. Ласковей к Елене, находя в ней всё больше родства. А Елена в свою очередь нашла в характере Аннушки такие черты, которых раньше как будто не замечала. Оказалось, что Анна и не гордячка совсем, а человек очень сдержанный в проявлении своих чувств перед другими. Лишь сейчас, в трудное для одной из них время, они впервые за много лет по-настоящему узнали друг друга.
С Зойкой на руках Елена стояла на крыльце и, улыбаясь, смотрела, как Аннушка и Васька выезжали со двора. В телегу была запряжена пара — Гнедой и Чалая; Холзаный шёл на поводу за телегой. Аннушка рассудила взять на покос всех лошадей, чтобы они там кормились.
— Косить вам не перекосить! Возить не перевозить!
До покоса далеко, почти десять километров. Пока Аннушка и Васька едут туда, солнце поднимается всё выше, потом начинает скатываться вниз. Тени на дороге, бывшие очень короткими, делаются длиннее и падают уже не вперёд, как в полдень, а вбок, в сторону… Васька не впервые едет на покос, но ему интересно, где придётся быть на этот раз. Сидя на телеге и крепко держа в руках вожжи, Васька спрашивает мать, в каком месте им дали покос.
— В Кривой падушке, — говорит Аннушка. Она сидит в телеге в белом платке, повязанном по самые глаза.
Кривая падушка Ваське знакома. Он солидно кивает матери.
"Падушка" — значит падь, долина среди сопок или холмов — обычно бывает местом сенокоса. Кривая падушка подходила к самому Скворцовскому заказнику. Трава там росла густая, по сенокос считался неудобным: высокие кочки поросли осокой, между кочками в дождливое лето стоит ржавая вода. Но в этом году не одной Аннушке досталось тут косить.
В первый день, взглянув на волнистую траву, тёмной полосой уходящую к лесу, Аннушка подумала, что ей дали плохой надел. "В Кривой-то падушке раньше всё вдовы косили, — горько думала она. — Наверно, и меня за вдову посчитали". Аннушка оглянулась. Они только что приехали. Телега стояла на небольшом пригорке в устье пади. Дальше, в сторону от леса, начиналась холмистая степь, поросшая ковылём. Васька распрягал лошадей.
— Сынок, ты спутай их, — крикнула ему Аннушка.
Спутанные лошади, едва парнишка отошёл от них, сразу поскакали с пригорка, где трава была низкая и жёсткая, в падь, к высокому и сочному разнотравью.