– Я не сержусь, – цедит Роман. – Только пусть они меня не трогают. Здесь им не комсомольское собрание.
– Очень ты нам нужен! – фыркает Черникин.
Девочки с шумом внесли кастрюльку с кофе, стали разливать его по маленьким чашкам. Чугунов и Черникин пили кофе, как чай, из блюдечек. И вскоре распрощались. Причина была уважительной – рейд оперативного отряда.
Поговорили о том о сем. Роман оживился, рассказал о последнем спектакле театра на Таганке, советовал сходить посмотреть. Похвалился: купил вчера сборник лучших переводов. Предложил:
– Запомнился мне один стишок Киплинга. Хотите почитаю?
– Ну и память у тебя! – с завистью заметила Женя, когда он окончил. – Неужели только вчера прочитал?
– Угу. А хотите еще? – И, не ожидая ответа, Роман стал декламировать:
Женя взяла с полки томик лирики:
– Уж коли мой день рождения, почитаю свои любимые…
Катя – о удивление! – комментировала стихи:
– Это голубые… Это розовые… А это зеленые…
Костя внимательно смотрел на нее, и затаенная улыбка теплилась в глубине его глаз.
– Комсорг, позвольте вопросик, – вставил Роман в паузе, откидываясь на спинку кресла и прищуриваясь.
– Ну?
– А верите ли вы в любовь?
– Нет, не верю.
– Как же так?
– А так. Не верю, и все. У любви избирательная способность. Одних она жалует, иногда даже слишком щедро, других нет.
– А как же…
– А никак, – перебила Катя. – Любовь не единственная и не самая главная в жизни ценность. И, пожалуйста, кончим об этом. – Нежный свет в ее глазах погас.
– Молчу, молчу… – Роман едва сдерживал улыбку.
Женя внимательно смотрела на него.
Вопрос Романа был продиктован не праздным любопытством.
Не так давно Роман видел Катю у метро с высоким парнем. Катя почему-то казалась старше своих лет. Она руками придерживала на груди полы расстегнутого оранжевого пальто и, подавшись вперед, уговаривала парня:
«Гена, ну Геночка, пойдем отсюда…»
Роман присмотрелся и ахнул. Он узнал в высоком парне жившего с ним в одном доме Генку Андреева – студента столь же веселого и приятного, сколь и безвольного. Говорили, будто Генка попал в плохую компанию, начал выпивать.
Так вот, чистенькая и гордая Катенька, какая вышла у тебя сердечная неувязка! То-то же поубавилось у тебя самонадеянности. Как же ты умоляла его: «Гена, Геночка, пойдем отсюда…» И ведь не пошел. И никакая общественность тебе в этом не помогла. И никакой комсомольский лекарь не снимет этой боли. Будешь бегать, звонить, просить: «Гена, Геночка, уйдем отсюда…» И с каждым звонком у тебя будет убавляться гордости. Да, прав, кажется, был старик Гораций: «Не бывает счастья без червоточин…»
А что же было самому Роману в этом злорадстве, чем тешила его чужая неудача? А ничего, ничем. Он ждал одного – и не мог понять, – отчего не покидает самонадеянную Катьку это каменное упрямство, откуда оно в ней?
В одном только ошибался Роман. Ничего серьезного у них не было. Сама Катя так думала. Они познакомились, беззаботный, веселый, обходительный студент понравился ей. Они несколько раз встретились, прежде чем Катя поняла, что Генка совсем не такой. Но почему-то уже не могла с ним порвать. И теперь казнила себя за то, что не помогла человеку в беде. На кухне Женя ее успокаивала:
– Ничего не поделаешь, па всех тебя не хватит.
Катя молчала, и на лице ее застыла колючая гордость.
– А ну его к шутам, – грустно улыбнулась она. -Всю душу вымотал. Пообещает – и опять за свое. А я как увижу его, жалко так улыбается, и снова прощаю. Наконец собрала в кулак волю – да человек я или нет, могу быть сильнее самой себя? – и сказала ему: «Все, Генка. Отцвела яблонька, кончилась любовь. Прощай». Больше ни видеть, ни слышать его не хочу.
– Ну и нахал этот Генка, – вздыхает Женя, поражаясь твердости подруги.
Катя поводит плечом и добавляет:
– А я ему назначила год испытательного срока. Письмо написал: бросил, дескать, эту компанию. Надолго ли?.. Поживем – увидим. Главное, его самого жалко. Хороший ведь мальчишка, способный.
Они, не замечая того, говорили уже не как две девчонки, а как две взрослые, умудренные жизнью женщины…
Потом Женя включила магнитофон. Роман церемонно пригласил ее на танго.
– Разрешите?
– Да, конечно!
Роман положил руку на талию Жени, и они словно поплыли в задумчивый мир звуков. И вот уже берег остался где-то далеко за кормой, а потом и совсем исчез.
