В обед кушать ходили только легкомысленные и бездуховные; подавляющее большинство устремлялось в суету Невского и тонуло в Бермудском треугольнике Гостиного... А после, под звуки "рабочего полдня", каждый хвастался добычей и новостями. Если в "Искусстве" или "Подарках" выбрасывали что-нибудь дефицитное, польские дезодоранты, альбомы по африканскому прикладному искусству, импортные лифчики или книгу "Диагностика кармы", оперативно собирались и занимались деньги, командировался представитель со списком... И только утолив информационный голод и женский инстинкт поиска, подпольно, партизанскими тропами пробирались в библиотечную столовую. Та же процедура повторялась, когда в городе открывалась новая выставка или неделя зарубежного кино: стоило только кому-то из Публички побывать и донести до сослуживцев, что этого нельзя не видеть - устанавливалась очередность в отлучках с работы, подписывалась бумажка о взятии "2-х часов за счет обеденных перерывов в течение недели".
Для большинства труды на ниве каталогизации были необходимой для пропитания, но побочной по значимости деятельностью, отвлекающей их от творчества, чтения или воспитания детей. Электрики, бывшие по образованию испанистом и философом, просьбу заменить лампочку воспринимали как личное унижение. И только замшелые старушки, к воспоминаниям молодости относившие их проводы на пенсию, продолжали по зову сердца приходить в Публичку и заканчивать начатую во времена Крылова рекаталогизацию.
ЧП, вроде затопления отдела спехрана, превращалось в фарс: вдоль цепочки, передававшей намокшую запрещенную литературу, бегала заведующая с криком: "Не смотреть!" А потом испорченные журналы мы гладили утюгами и вешали сушить на веревки, протянутые через читальные залы, (самыми разглаженными оказались невиданные до тех пор "Плейбой" и "Синема", а научные книги, без картинок так и пропали без внимания юных филологинь, не без труда миновавших период полового созревания в сугубо женском коллективе.)
Технический прогресс в этом волшебном учреждении оборачивался эпохальным строительством такого достижения научной мысли, как пневмопочта. Директор, скептически отнесся к расчетам и расценкам чуждых строителей и доверил столь важную миссию своим сотрудникам. После того, как филологи, историки и театроведы, польстившись на обещанные отгулы, начали установку в подвале библиотеки фундамента почты, здание дало такие трещины, что пришлось вызвать тех же строителей, чтобы спасти историческую постройку. Именно на эти аварийные работы и ушли отпущенные на внедрение техники деньги. Все остались довольны: строители тем, что утерли-таки этим гуманитариям нос; лирики получили подтверждение тщетности попыток механизировать их труд; бухгалтерия удовлетворенно отметила, что деньги истрачены по назначению, а охрана памятников - что здание спасено. Останки оборудования наглядно говорили читателям, что жизнь не стоит на месте, а прекращение работ свидетельствовало о незыблемости устоев внушало уверенность в завтрашнем дне.
Атмосфера подобных учреждений прекрасно показана в "Служебном романе". Может быть, именно эта атмосфера и способствует их (романов) активизации? Но это уже отдельная тема разговора.
Публичные мужчины
Как ни странно, в этом тихом заповеднике фолиантов, зеленых ламп и чернильниц с тушью кипели нешуточные страсти. Вот ведь парадокс: мужчины в библиотеке были наперечет, но поводов для шушуканья в курилке, хохота в буфете и откровений на черной лестнице всегда хватало.
Публичные мужчины, казалось, были подобраны по принципу ярчайшей индивидуальности, т.е. необычная внешность, экзотическое хобби и, как правило, некий физический недостаток.
Один имел михалковские усы и глухоту. Усы придавали ему невиданную в библиотеке мужественность, а тугоухость наделяла его неадекватные ответы глубинным, но скрытым смыслом.
Другой, иранец, внешне напоминал капитана Немо: шапка черных волос, борода и горящие глаза на смуглом непроницаемом лице. Звали его просто - Хамис Хараджевич. Он был невероятно молчалив, но, когда он останавливал на ком-то свой огненный взгляд, слова уже были излишни, забывалось все: его маленький рост, тема разговора и собственное имя. Даже ухаживая, он обходился только взглядом и лаконичными записками, напечатанными на машинке. Может, сказывалась чуждость языка. Хотя почти всю жизнь он работал с русскими книгами, относился к словесности отстранено. Хамис пил крепчайший чай, который распространял терпкий аромат, и сам напоминал экзотическую пряность.