Алексей Рюрикович, наоборот, внешне был настолько неприметен: детская субтильность, маленькие глазки, толстенные стекла очков, скованность движений, что когда он говорил что-то умное, читал стихи или вообще подавал голос - это было странно и неожиданно. Тихий, дотошный, съеженный, он напоминал человека в футляре или засушенного кузнечика (казалось, что между лопатками обязательно торчит булавка). Он обращал на себя внимание женщин только тем, что панически их боялся. Пугать Алексея Рюриковича своей нежностью было любимой забавой нескольких отделов.
Андрей Цезаревич, известный по своей уникальной картотеке на тему сексопатологии, казался одной из ярких иллюстраций своей коллекции. Его отличали длинные взъерошенный волосы, короткие брюки и безумный взгляд. Он напоминал романтического злодея и легко вписался бы в компанию профессора Мариарти.
Моим шефом вскоре стал руководитель сводников (так именовались сотрудники группы Сводного каталога, а совсем не то, что вы подумали). Лучшим его словесным портретом стала фраза - "красивый Фернандель". Его принадлежность к публичным мужчинам подчеркивали балетная походка, актерское гримасничание, очевидная глазу изнеженность и форма бороды, вызывающая в моей памяти странное слово "эскваэр". Он был знаменит как театральный критик, смотрящий все спектакли, и донжуан, не пропускающий ни одной юбки. Говорил он изысканно, иронично и фривольно, чем смущал наивных и пленял умных. Видимо, несмотря на возраст, я попала в число вторых. Мне он казался недосягаемым. И гениальным. Чего я не могла сказать о деятельности его группы. Раскапывание подлинной даты смерти третьестепенного писателя Тютькина, которого при его жизни-то никто знать не хотел, не представлялось мне достойным делом умного человека. Но сам процесс совместного хождения по загадочным черным лестницам, пролезания в полумраке по узким проходам между стеллажами фонда и разговоры об искусстве за чаем меня завораживали. Не трудно догадаться, что красноречие сорокалетнего искусствоведа и восторженное любопытство семнадцатилетней филологини неизбежно привели к роману.
Чем более ревностно мы соблюдали конспирацию, тем большее внимание уделяли сотрудники нашим отношения. Разными выходами уходя на обед, мы встречались в условленном месте, где случайно, но неизбежно оказывался кто-то из Публички. Он был женат и жил со своей и ее мамой, я - с родителями в коммуналке. Поэтому мы задерживались на работе... И письменные столы еще долго вызывали у меня эротические аллюзии... Он говорил тривиальные (как я теперь знаю)слова, о том, что жена его не понимает, а он ее не любит и т.п. и высказывал абсолютно оригинальные суждения о театре, чем льстил моему уму и женскому обаянию. Ограниченные посторонними в возможности разговаривать, мы писали друг другу длинные письма. Потом было много перипетий: он испугался моей беременности, я родила сына, ушла из Публички, через четыре года сбылась мечта идиота - я вышла за него замуж, разлюбила, мы развелись, он состарился...- но пачка писем до сих пор лежит у меня в секретере. Начав свою жизнь библиотекарем, до сих пор трепетно отношусь к рукописям...
Глава II
Секретарь редакции
Я не стал этим и не стал тем, и я передам тебе свой опыт...
М.Жванецкий
Телефонный разговор с редакцией журнала о работе закончился мало обнадеживающей фразой: "Оставьте свой телефон, мы Вам перезвоним". Я уже пожалела, что разубедила их в своем обучении во Франции; какая, в сущности, разница, где получить сертификат Сорбонны, да и неужто для секретаря редакции не достаточно просто двух высших образований?.. Но мне, действительно, перезвонили. Попросили подъехать. Долго совещались и уточнили: "Сегодня. Нет, не поздно, часам к девяти (вечера). Пройдете через два проходных двора, маленькая железная дверь. Нет, вывески никакой. Спросите Искандера Рюстемовича, да Рита, Юля, Света.." Мое представление о прессе больше ассоциировалось с представительным зданием "Лениздата" на Фонтанке, чем с железной дверью без вывески. Пробираясь в сумерках дворами, я даже утешала себя воспоминанием о первой лекции на филфаке. Я, гордая своим поступлением, тогда шла в Храм Науки и была озадачена катакомбами, с их обветшалыми клетушками, и первым знанием, почерпнутым в alma mater, стал вырезанный на столе призыв: "Ударим онанизмом по проституции" - напрочь вытеснивший из памяти первую университетскую лекцию.
Отыскав указанную дверь, я ухитрилась в темноте еще раз прочесть на бумажке, как бишь его зову. И не без страха вошла.
