Сколько на них пролилось милостей — не мне рассказывать. Дочь Владимира Орлова Екатерина вышла за бригадира конной лейб-гвардии Новосильцева — тоже ордена некуда вешать, денег куры не клюют. Единственный сын Володя — красавец, фехтовальщик, флигель-адъютант. И тут невеста — Екатерина Пахомовна. Позор на род Орловых! Не нужна мне знать с таким отчеством, настоящую знать найдем!
Вообще-то, конечно, наглость. Особенно если вспомнить, что отец братьев-фаворитов, Григорий, тоже дослужился до генерал-майора, как и Пахом Чернов. Кто бы мог подумать: не всякий генерал в тогдашней России — аристократ.
Владимир невесте не отказывал, с мамой не спорил, просто тянул со свадьбой, пока это не стало неприличным, ну и до Черновых дошли слухи насчет «Пахомовны». И завертелось. Брат Константин Чернов послал вызов на дуэль. На первом этапе предотвратили — Владимир сказал, что от свадьбы не отрекается. Но дату не называет.
Все еще могло бы обойтись: Черновы — остыть, мамочка Новосильцева — образумиться, не рисковать сыном. Но тут пошли внешние факторы. Например, поэт-декабрист Рылеев. Стал Чернова, тоже члена тайного общества, подначивать. Тот предупредил жениха: пока нет даты свадьбы, к сестре не подходи.
Подошел. Перчатка, вызов, дуэль на самых страшных условиях: восемь шагов, два выстрела, два неизлечимых ранения. Чванливая дура, погубившая единственного сына, — в монашки. И демонстрация-похороны. Я даже строчку-слоган запомнила: «Клянемся честью и Черновым». Надо было убить двух мальчишек, чтоб одним клясться.
Самое печальное, что все они еще живы, а что делать-то? Сошлись принцип на принцип: «не возьмет сын незнатную» с одной стороны — «отомстим напыщенным аристократам» с другой. Людей, искрящихся ненавистью, не переубедить. И с Новосильцевой дохлый номер. Она на балах и раутах глядела на нас как на пустое пространство, спасибо, не врезалась. Мы для нее — не Орловы.
Как говорила моя мама, всех котят домой не заберешь. Все равно обидно и печально.
Что же касается властей, считалось, что мы живем под надзором. Раз в неделю приезжал капитан-исправник и беседовал с Мишей о службе. Пока под воздействием напитков не терял вертикальное состояние, после чего отбывал на тройке, нагруженной гостинцами.
Еще в середине июля прибыл чиновник из МВД — опросить супруга. Опрашивал неделю, округлил брюшко, уезжал полный почтения и любви к нам, хотя и не без сожаления.
Благодаря ему я прояснила наш статус: проживание в поместье с правом посещать все населенные пункты империи, кроме двух столиц — Москвы и Санкт-Петербурга.
Насчет почты никаких ограничений. Поэтому я управляла своей торгово-производственной империей из поместья: читала отчеты, подписывала договоры, отдавала приказы, иногда посылала эмиссаров.
Из Питера приходили преимущественно успокоительные новости: Алексей справлялся и с продажами, и с производством, и с отгрузкой экспортных товаров, прибывавших речным путем. Произошла только одна неприятность — недоброжелатели добрались до Чумного острова и через канцелярию генерал-губернатора подали запрос: почему вместо коммерческих складов на островке больница? Спасибо Алеше: проявил инициативу — переправил в Новую Славянку и больных, и лабораторное оборудование. От этого горя доктор Пичугин чуть не запил опять, но Алексей, ощущавший себя диктатором, ему не позволил. Мол, в запой уйти можно только с персонального разрешения Эммы Марковны.
Разрешения я, конечно, не дала. Обещала разрулить историю, когда появлюсь в Питере, но вот когда…
Хоть я и пользовалась правом на путешествия, но не ездила дальше Нижнего Новгорода. Да еще в третий раз, уже в сентябре, совершила одну дальнюю поездку, чтобы повстречаться с очень интересным современником.
Все эти годы на досуге я не раз размышляла: правильно ли я распоряжаюсь своим временем? Ведь я совпала со многими интересными людьми. Некоторым потомки воздвигнут монументы, а кое-кто признан гением при жизни.
Например, я не застала в Питере солнце нашей поэзии, его отправили служить и вдохновляться на юг, а оттуда — в Михайловское, в безвыездную ссылку. Вспомнила реальную историю: там ему и быть, пока, уже после Сенатской, Николай Палыч не пригласит его в Москву по окончании коронации.
Тогда и не буду навязываться. Еще услышит бубенцы моей тройки, подумает, что это пожаловал «мой первый друг, мой друг бесценный», а явится незнакомая дама, ради светской беседы и никак не пригодная для строчки в донжуанском списке.
Кто же еще доступен из великих? Байрон, увы, помер в прошлом году. Жив Бетховен, правда, пребывает в недуге, максимально неподходящем для музыканта, — глухоте. Надо бы в этой отрасли медицины продвинуться… боюсь, не успею помочь.
