Между тем действительная обстановка, сложившаяся в Москве в 1480 году, была и сложнее и тревожнее, чем описано выше. Для москвичей грозным симптомом приближающейся опасности казалось бегство из Москвы обеих великих княгинь, матери и жены великого князя. «И княгини великие тогды из града вышли», – сообщает Вологодско—Пермская летопись. Только вмешательство митрополита и другого духовенства заставило великую княгиню—мать, Марфу, вернуться в город; «во граде же бысть не мала радость о возвращении великой княгини». Однако жена великого князя, Софья Фоминишна, с детьми не вернулась в столицу, а отправилась в Дмитров, чтобы оттуда на судах ехать к Белоозеру.[609] Этот факт, отмеченный в других летописях, имеется и в Софийской 2–й летописи. Великий князь «восхоте бежати от брегу, а свою великую княгиню Римлянку и казну с нею посла на Белоозеро, а мати же его великая княгиня не захоте бежати, но изволи в осаде сидети».[610]
Бегство великой княгини было вполне обосновано, как естественная предосторожность. Приближенные бояре напоминали великому князю, «ужас накладываючи», о Суздальской битве, когда его отец Василий Темный попал в плен, о нашествии Тохтамыша. Иван III законно боялся возобновления новых междоусобий с удельными князьями, а облик слепого отца стоял перед его глазами. Ведь сам Иван III в ранней юности спасался от преследований Шемяки. Но то, что великому князю казалось политической мудростью, представлялось совсем в ином виде москвичам. И народная мудрость, как всегда, оказалась выше мудрости владыки. Иго было свергнуто благодаря мужеству москвичей, настоявших на борьбе с Ахматом, хотя историки главными героями стали делать Ивана III и даже Софью Палеолог, будто бы (доказательств этому нет) уговаривавшую великого князя бороться с татарами.
Наиболее кризисным моментом в событиях 1480 года было возвращение Ивана III в Москву. По Софийской 2–й летописи, великий князь, оставив войско, «побежа» в Москву. Вологодско—Пермская летопись действительно подтверждает, что великий князь вторично приехал в Москву, после того как переговоры с Ахматом о мире были прерваны самим ханом: «Приидет ко мне Иван сам; почнутся ми о нем рядцы и князи печаловати, ино как будет пригоже, так его пожалую». Совершенно распоясавшийся Ахмат требовал присутствия великого князя у своего «стремени».[611] Свидетельство Вологодско—Пермской летописи о переговорах великого князя с Ахматом находит подтверждение в словах послания Вассиана к Ивану III: «ныне слышали, что бесерменин Ахмат уже приближается и губит христианство, хвалится (наступать) на тебя и на твое отечество, ты же перед ним смиряешься и о мире просишь и к нему послал, он же однако гневом дышет и твоего моления не послушал, желая до конца разорить христианство».[612]
По Вологодско—Пермской летописи, Иван III, получив послание митрополита Геронтия, Васьяна и игумена Паисея, исполнился радости и начал «крепко стояти» против Ахмата; к нему прибыли и мятежные братья. Но русские войска, неизвестно почему, отступили к Боровску. Ахмат же, простояв на Угре 10 дней, а в Литовской земле (то есть на ее территории) 6 недель, бежал «в четверток канун Михайлову дню», то есть 7 ноября. Когда было написано послание Вассиана, мы не знаем, но послание Геронтия совместное с Васьяном и «сослужебники» написано 13 ноября.[613] Об этом послании и говорит Вологодско—Пермская летопись, заменив, однако, его текстом послания Вассиана как более ярким литературным произведением.
Как видим, хронологию событий 1480 года нельзя назвать ясной, но сравнение Вологодско—Пермской летописи с Московским сводом конца XV века и Софийской 2–й летописью говорит не против, а в пользу последней. Поэтому и показания ее о волнениях московских черных людей вполне достоверны. Но предоставим теперь место самой летописи.
«Сам же князь велики, читаем в ней, ехал ко граду к Москве, а с ним князь Федор Палецкой. И как был на посаде у града Москвы, тут гражане переносилися в град в осаду, узрели они князя великого и опечалились, начали говорить великому князю, опечалившись, и делать обвинения („изветы класти“), говоря: когда ты, государь, князь великий, над нами княжишь в кротости и тихости, тогда с нами много „в безлепице“ расправляешься, а нынче сам разгневал царя, не платив ему выхода, и выдаешь нас царю и татарам. Приехал же князь великий во град Москву и встретил его митрополит, а с ним владыка Васьян Ростовский. Начал же Васиан сердито говорить князю великому, бегуном его называя… А гражане роптали на великого князя. Поэтому князь великий не жил в граде (то есть в Кремле) на своем дворе, бояся от граждан злой мысли поимания, а жил в Красном сельце».[614] Далее в Софийской 2–й летописи говорится о приказе великого князя Ивану Молодому отступить от Оки, об его непослушании, о распоряжении сжечь посад («а посад веляше у Москвы пожечи князю Ивану Юрьевичю»).
