Шефер стал с раздражением искать, чем бы подмести землю. Он знал, что в другом конце коридора на кухне стоит метла, но не мог идти так далеко. Поэтому нашёл два куска картона и использовал один в качестве веника, а другой в качестве совка.
Он поднял голову и обвёл взглядом комнату в поисках улетевшей куда-то корзины для мусора.
Его взгляд упал на стол Августин, и вдруг у него кольнуло в груди.
Он выронил картонку, и земля снова рассыпалась по полу. Он ощутил странное облегчение, которое волной прокатилось по нему до самых кончиков пальцев.
Он встал и подошёл к столу.
Розовый стикер всё ещё выглядывал из книги, лежавшей наверху стопки, но его взгляд привлекла та, что лежала снизу. Он сдвинул многотомную башню, и книги с грохотом посыпались на пол. Он схватил книгу и посмотрел на обложку.
На корешке книги было написано «Кальдан».
Ник Кальдан.
Водитель чёрного такси «Убер» в свежевыглаженном тёмно-синем костюме открыл дверь машины, и Элоиза вышла на гравийную дорожку на площадь Вогезов. Она поблагодарила его за поездку и перешла улицу со своим маленьким серебристо-серым чемоданчиком.
Отель был скрыт от взглядов за аркадой и не просматривался с площади, но Элоиза знала это место. Она уже ночевала там раньше.
Она открыла большую стеклянную дверь и вошла во дворик, где перед ней открылся фасад здания. Он был обрамлён малахитово-зелёным плющом, который подстригали только вокруг небольших окон и белых ставен, и высился перед ней во всей красе и великолепии. Облик здания был исполнен невинности и красоты и наводил на мысли о юной девушке, ожидающей приглашения на танец.
– Добро пожаловать в Париж, мадемуазель, – сказала женщина-портье в полосатом платье. Она говорила по-английски с сильным французским акцентом, так что название города прозвучало как «Бари», а не «Париж», и от неё Элоиза получила карточку с электронным ключом от небольшой комнатки на третьем этаже.
Элоиза поднялась наверх в лифте размером с консервную банку и сразу заперлась в комнате 311, где рухнула на кровать на жемчужно-белое шуршащее покрывало.
Она немного полежала и оглядела свой номер. Это была маленькая комнатка. Маленькая комнатка в красивом и дорогом отеле. Матрас почти доставал до ковра с люрексовой нитью, выглядывавшего из-под кровати по обе стороны, а в ванной комнате, вход в которую находился прямо за прикроватной тумбочкой, вместо ванны была маленькая душевая кабина. Из распахнутого двустворчатого окна открывался вид на внутренний дворик и большое ореховое дерево, ветви которого тянулись до самой крыши отеля. При желании можно было рвать фундук, лёжа прямо на кровати.
У Элоизы такого желания не было.
Она вытянула перед собой ногу, дотянулась коленом до мини-бара возле изголовья и резким толчком открыла дверцу холодильника. Дверца распахнулась и ударилась о стенку сзади, из-за чего стоявшие на полках бутылки зазвенели. Она села, потянулась за первой попавшейся бутылкой и посмотрела на неё.
Бутылка открылась с хлопком. Элоиза поднесла её к губам и запрокинула голову. Жидкость обжигала горло и необычно согревала изнутри.
Она взяла трубку старого роторного телефона из чёрного дерева, стоявшего на тумбочке, и медленно набрала номер мобильного телефона Герды – цифру за цифрой, каждый раз ожидая, когда диск антикварного телефона с жужжанием вернётся в исходное положение.
– Алло?
– Привет, это я.
– Привет! – Голос Герды звучал удивлённо, но радостно. – Откуда ты звонишь? Я подумала, что за странный номер определился. Ты за границей?
– Я в Париже.
Герда некоторое время молчала.
– В Париже? – спросила она.
– Да, – тихо сказала Элоиза. – Я подумала, что пришло время покончить с этим всем.
– Но… Почему ты ничего не сказала? Я бы поехала с тобой, если…
– Я знаю, что ты бы поехала. Ты хороший друг, Герда, лучший в мире. Но то, за чем я приехала, я должна сделать сама.
– Хорошо. Я понимаю. Но почему сейчас?
– Я думаю… я думаю, Анна Киль хочет, чтобы я сделала именно это. Она пытается рассказать мне что-то о нём.
– Анна Киль? – скептически спросила Герда.
– Да.
Элоиза рассказала Герде о вчерашнем звонке Шефера. О цитате из писем и о чём в них шла речь.
– Других объяснений быть не может. Она хочет, чтобы я поговорила именно с ним. Это о нём она писала в своих письмах. Теперь всё обрело смысл: и то, что она знает обо мне факты личного характера, и её упоминание трупного цветка, который притворяется тем, чем не является, – совсем как педофил, который таскается с мешком конфет и убеждает детей, что он добрый старый хороший дядя. И мой адрес – он его знает. И фотография в «Инстаграме». Должно быть, он сделал этот снимок до того, как сел. Ты понимаешь?
Герда спросила, пытаясь казаться спокойной:
– Ты собираешься навестить его?
– Да.
– Когда? Сегодня?
