Царь Дариан полностью

Зрители вопили, визжали, самые жестокосердые требовали смерти (обычно тщетно, ибо каждая смерть здесь стоила больших денег); зандасты со страшными криками и прыжками рубили друг друга – но гибель того или иного из них всегда становилась результатом скорее чего-то вроде нарушения правил техники безопасности, нежели проявления бойцовской доблести соперника.

В последний день Тамрон вышел на бой с новичком. Это был высокий, худой, но довольно мускулистый сириец. Он слабо владел оружием, плохо понимал, как вести себя на арене. Сам же Тамрон несколько дней и натаскивал его, показывая приемы боя, эффективные с точки зрения воинского искусства и эффектные – с точки зрения зевак.

Сирийца хозяин не выпускал до последнего, опасаясь, вероятно, что он станет жертвой собственной неопытности и принесет убытки. А Тамрон работал каждый день, по несколько раз выходя на арену. Разумеется, он устал. Но, думал потом Дариан, он, наверное, просто недостаточно сосредоточился, что ли, когда шел на показной бой со своим неумелым учеником.

А сириец, впервые оказавшись не в тренировочном, а в настоящем бою (с поправкой на то, в какой степени бои были настоящими), чувствовал, наверное, излишнее воодушевление: ему не хотелось показаться щенком и он, пусть и краешком души, мечтал о победе, о воплях возбужденной толпы, которыми она будет встречена.

И почти сразу после начала схватки каким-то ни для кого не понятным образом сириец глубоко вонзил меч в живот Тамрона – высоко, под самую ложечку.

Тамрон еще был жив, когда его внесли в сарай. Прибежал хозяин. Сначала он хлестал сирийца по щекам, потом кулаками повалил его на пол и стал ожесточенно пинать.

– Ты лучшего бойца убил, сын змеи и шакала! – кричал он. – Я тебя наизнанку выверну, слабоумный ты баран!

Утром Тамрона похоронили. Кладбище зандастов лежало в отдалении. Оттуда дворец султана казался Дариану кораблем, плывущим в морском мареве. Могилы не отмечали ни камнями, ни мавзолеями: из глины торчала только воткнутая в невысокий бугор палка. Дариан долго сидел у свежей насыпи, вспоминая Тамрона и не находя сил заплакать. Он думал, что если придет сюда через месяц, то уже, скорее всего, не сможет найти место его последнего упокоения. Кажется, именно тогда он впервые задумался о том, куда идет время.

Прежде ему такое не приходило в голову. Если бы столь нелепым вопросом задался кто-нибудь другой, Дариан бы лишь безразлично пожал плечами. Теперь же он почувствовал в нем неожиданную настоятельность, как будто речь шла о чем-то и в самом деле важном. К счастью, странный вопрос оказался недолговечен: медленно истаивая, дожил едва ли до следующего утра, а потом и вовсе растворился.

Сириец тоже недолго прожил. Прежде хозяин-курд не уставал ободрять его, напоминая о будущих победах, о высоком искусстве, которое тот скоро освоит, о наградах и богатстве, какие в конце концов завоюет. Но после того как от его руки нелепо пал Тамрон, курд явно стал испытывать к новичку невольную неприязнь. И на следующем празднике выпустил его против темного араба ростом со слона. Вдобавок перед началом курд перекинулся словечком с конкурентом, что выставлял того араба. В общем, бой оказался коротким, почти таким же коротким, в каком погиб сам Тамрон: великан без разговоров – и даже как будто нехотя – одним хорошо заученным ударом снес с плеч сирийца его бестолковую голову. Курд только хмуро кивнул и сказал вполголоса: «Жизнь есть жизнь».

Еще года полтора после смерти Тамрона Дариан жил с зандастами в качестве кого-то вроде ветерана-пенсионера: ел из общего котла, утолял жажду из общего кувшина. Курд почему-то не гнал его, даже иногда бросал кое-какие тряпки одеться. Может быть, он чувствовал качество крови, струившейся в жилах этого однорукого невольника, кто знает.

Как-то раз с длинным караваном пропыленных, разбитых долгой дорогой повозок прибыла очередная партия изнуренных пленников, будущих бойцов-зандастов, и Дариан столкнулся еще с одним соотечественником. Тот воевал в пехоте, был захвачен алаванами, потом продан. Заводя разговор, Дариан сказал, что их судьбы в чем-то похожи, – умолчав, разумеется, о том, чем они отличались.

По словам дарианца, пока царь Дариан проводил тут время на положении раба – а между прочим, нечувствительная капель накапала уже пять с лишним лет, – Дарианское царство переживало сначала не лучшие, дальше совсем не лучшие, потом худшие, а под конец и вовсе последние времена.