Царь Дариан полностью

Они вышли из шатра и приблизились к усталым лошадям.

Мастан ткнул кулаком один из вьюков. Вьюк был так плотен, будто до отказа набит речным песком.

– Открой, – приказал он.

Толмач растянул горловину.

Золото слепило, Мастан невольно отшатнулся.

– Ну что ж, – протянул он, поднимая лицо к небу. – Оба молодцы.

Потом сделал знак, и четверо его охранников бросились на обоих молодцов с ножами.

Осиротевший груз Мастан приказал отнести в его шатер.

– И этого мне приведите, как его там, – сказал он, морщась. – Лжецаря этого, будь он неладен. И толмача еще.

– Толмача? – растерянно переспросил слуга, оглядываясь на одно из тел. – Так это… Нету теперь толмача.

Но Дариан и без толмача понял, за что его бьют. Он успел уяснить значение самых расхожих слов алаванского языка. Их было трудно произносить – много гортанных звуков, какого-то змеиного шипения и еще чего-то, похожего на икоту, – но ничего произносить ему и не требовалось.

Его полосовали плетями за то, что он солгал простодушным алаванам: говорил, что царь, а сам не царь. Обманывал их, а ведь обманывать нельзя, хуже лжи ничего на свете нет, бог Тангар ясно сказал об этом людям. И еще Тангар сказал, что как ни прячь, а правда все равно себя покажет. Вот она себя и показала.

И плеть снова обжигала плечи, терзая и брызгая кровью.

Но большую боль он испытывал, когда думал о брате. Брат от него отказался. Он от меня отказался, повторял про себя Дариан, пытаясь сдержать стон. О-о-о!.. Мой брат это сделал. Теперь моего брата зовут Дарианом… но как тогда зовут меня?

Дня через три его снова вскинули на лошадиный круп, будто мешок с овсом. Спина к тому времени немного подсохла.

К вечеру привезли в какое-то нищее селение. Алаваны называли его городом. «Тоже мне город», – хмуро думал Дариан. Ни высоких стен, укрепленных горделивыми башнями, ни золоченых куполов храмов Бога Единого и Вечного, ни садов, плещущих под ветром, будто морские волны, ни прудов, украшенных островками с беседками, – ничего общего с его столицей, сияющим Дарашем…

Городишко лепился по краям неглубокого ущелья. На самом дне журчала вода. Почему-то именно здесь несколько раз в год собирался большой невольничий рынок.

Их свалили на краю вытоптанного поля. Редкие покупатели расхаживали между товаром, присматриваясь, а то и выясняя кое-что у продавцов. Следующим утром к ним приблизился толстый человек в синем кафтане и белой шапочке.

Сказав несколько слов на неведомом Дариану языке и не добившись реакции, он спросил на алаванском:

– Что, по-курдски никто не знает?

Владельцы товара отвечали невнятным хмыканьем.

Толстяк в синем кафтане прошелся, приглядываясь к рабам.

– Вы все дарианцы, что ли? Из тех, что с царем Дарианом пришли?

На самом деле пленных из дарианского войска здесь было всего двое – царь Дариан и незнакомый ему крепыш, и лицо, и тело которого были щедро украшены шрамами разной величины и формы.

– Драться умеете? – допытывался толстяк. – Дарианцы хорошие воины, не то что эти глупые алаваны.

Он заставил торговцев развязать их. Они ходили перед ним, поднимали руки, наклонялись, а толстяк-курд придирчиво щупал мышцы. Потом он вручил каждому по деревянной палке величиной примерно с меч, сам взял такую же и принялся испытывать их воинские умения. Дариан, раздраженный собственной рабской беспомощностью, при первом же выпаде выбил потешный меч из руки толстяка. Крепыш рассмеялся и несколько раз поздравительно хлопнул в ладоши. Когда же пришла его очередь сражаться с толстяком, сделал то же самое, только от его удара палка улетела вообще бог весть куда.

Толстый курд пытался торговаться. Однако было похоже, что алаваны не понимают смысла предложенной игры. В конце концов он, бормоча невнятные проклятия, отсчитал им, сколько просили.

В фургоне-клетке уже сидело четверо. Когда Дариан и крепыш – его звали Тамрон – забрались внутрь, решетчатую дверь снова заперли.

– Все, поехали, – сказал курд. – Да поможет нам Бог в дальней дороге.

Дариан думал, что под дальней дорогой тот разумеет пару дней, три – это уж от силы. Но они тащились день за днем, на ночь останавливаясь в более или менее подходящих местах – обычно менее, чем более. Шесть повозок катились и кряхтели, кряхтели и катились, за каждой плелись две запасные лошади, в последней, открытой, везли скудный провиант для невольников и запас овса лошадям.

Природа мало-помалу менялась. Прежде Дариан не мог и подумать, что в мире бывают такие плоские пространства. Скоро степь стала покрываться пылью и песком. Трава как могла цеплялась за песок, но ветер все равно вырывал ее и катил по равнине. Вдали длинными хоботами поднимались серые смерчи: то просто стояли, нетвердо покачиваясь и переступая, а то и брели куда-то – и тоже неуверенно, словно слепые.