— Ай? — встрепенулся старик, бросил обломок. — Будто я знаю. Приходили какие-то, из нижних пещер. Сами длинные, как жерди, рыла вроде страшные на вид, а вроде как вдохновенные, светились эдак. Обещали отвести на хорошую землю, если будем держаться веры древлей — доски копченые крепко чтить, а на свет белый не выходить. Там, говорили, враг рыщет всюду да рыкает, кого поглотить ищет. А для верности чтобы иконы запечатлеть велели, вон этим самым.
От рассказа Федора пробрало холодком, если б была шерсть на загривке — вздыбилась бы. Поежившись, он мазнул фонариком по дырам туннелей и невольно приглушил голос:
— Давно приходили?
— Последний раз не так чтобы. Года три. Иль пять.
Федор почувствовал острую необходимость выбираться из проклятой пещеры. Но нужно было извлечь из-под земли и старика — заархивированное внутри горы сокровище, которого хватит не на одну диссертацию.
— Так что, дедушка, с самого девятнадцатого года кержаки тут поселились? — спросил Федор, ощущая себя чертовски удачливым кладоискателем.
— С самого что ни на есть.
— И наружу носа не казали?
— Не казали.
— Ну а вы-то, господин ротмистр, как с ними повелись?
— Как повелся, говоришь? — Старик снова ударился в слезливость, задребезжал голосом. — А так и повелся. Полк наш того, партизаны накрыли. Горстка по горам рассеялась. К столбоверам меня и прибило, по грехам моим. Они прежде того деревней под небом жили. А тут под землю порешили уйти. Старшие только ихние напрямую в землю зарылись — под камнями вживую погреблись. Оно, мол, надежней от антихриста. А молодь сюда, в пещеры. И меня с собой. Хоть чужак, да делать нечего, увязался с ними, а убить — нельзя им оскверняться, по вере ихней. Махнули рукой, говорят: живи, только чур по-нашему древлеправославному обряду. Ну и прижился.
Он испустил длинный печальный, старчески шершавый выдох.
— Партизаны, говорите, полк накрыли, — трепетно лелея и сдерживая нетерпение, сказал Федор. — Усть-Чегень — помните такое село, господин ротмистр? Не там ли дело было?
— Усть помню. А Чегень или еще что — не упомню. Много тут абракадабских названий было.
Но Федор и без того знал, что он на верном пути и лавровый венок баловня судьбы уже нацелился упасть на его голову.
— Ну а партизанами кто командовал, помнишь, дедушка?
— Этого и в гробу не забуду, — заволновался старик, сердито взмахнул руками и стал будто бы бредить: — Медвежья стража. Шаман проклятый наколдовал. Войско мертвецов. Они как бревна в заграждения складывались, пули в них застревали, а после никаких следов…
Федор от растерянности — не собрался ли старик тронуться умом — направил луч фонаря ему в лицо. Вскрикнув от боли в глазах, косматый дед повалился на землю и нехорошо завыл тонким голосом. Федор, опомнившись, дернул фонарь в сторону.
— Какая медвежья стража? — крикнул он, подобрался к старику и принялся тормошить.
— Бернгарт его имя, — прекратив выть, страшным шепотом ответил тот. — «Медвежья стража» и значит. Сбылось проклятие колдуна. Медведь, хозяин гор.
Федор привалился к стене. Все-таки от пещерного жителя нестерпимо воняло, а в речах все больше сквозило безумие.
Некоторое время в пещере раздавался лишь плеск водяных капель да возня старика, распростертого ниц и бессмысленно загребающего руками.
— Как звали командира полка? — спросил Федор, зная ответ наперед.
Старик говорить не спешил. Через минуту-другую Федор опять услышал его безутешное глухое подвывание.
— Прекратите истерику, ротмистр, — устало проговорил он. — Вы не кисельная барышня, а я не поп, чтобы утешать вас.
Как ни странно, нелепая фраза подействовала. Старик поднялся на колени и повернулся к Федору.
— Поп, — произнес он, осенившись мыслью, — отведи меня к попу. Мне тебя Господь послал для покаяния, Христом-Богом молю, отведи!
На коленях он пополз к Федору.
— Вы не ответили на мой вопрос, — отодвигаясь в сторону, сказал тот.
— Полковник Шергин! — страшным голосом возопил старик, так что и стены пещеры, казалось, сотряслись. — Отведи на покаяние, заклинаю!
— Кто в него стрелял? — требовательно спрашивал Федор, боясь, что старик от волнения не вовремя испустит дух и заберет с собою в вечность сокровища живой истории. — Почему его убили свои?
— Я, я, я! — захрипел старик, тряся руками перед лицом Федора. — Я его убил.
Федор успел нашарить кнопку фонаря и выключить свет, прежде чем старик заглянул ему в лицо. Увидев перед собой копию полковника Шергина — восставшего из могилы мертвеца, пришедшего требовать оплаты счетов, — он окончательно выжил бы из ума либо стремительно присоединился бы к остальным здешним покойникам.
— Почему? — выдавил Федор. К абсолютной темноте пещеры глаза не могли привыкнуть ни за минуту, ни за час. Только за всю жизнь. Он чувствовал, что старик отлично его видит и даже пытается получше рассмотреть.
— Почему? — жалобно повторил тот и замолчал надолго. Федор использовал паузу, чтобы встать на ноги и, включив снова фонарь, отойти подальше. — Не знаю. Не помню. Он хотел… хотел… я был против… не помню.
Старик заплакал. Федор молчал, не решаясь произносить суд.
