— Что за огород из глупостей! — крикнул ей в спину Федор и пошел следом. Ему хотелось догнать ее, развернуть к себе и, не дав сказать ни слова, зажать ей рот губами, целовать до тех пор, пока хватит воздуха, мучительно и сладостно. Но останавливало отчетливое понимание, что за это рискованное действие придется поплатиться — самое меньшее ударом невидимой дубины промеж глаз. Даже просто взять ее за руку он бы теперь не решился.
Вертолет заходил на посадку. С земли ему грозил кулаком толстобрюхий охранник автостоянки. Митя, высовываясь из кабины, весело кричал в ответ.
«Все бабы истеричные дуры», — зло подумал Федор.
— Что вы там говорили о прежних счетах? — остановившись, но не оборачиваясь, спросила Аглая. Очевидно, ход ее мысли принял иное направление.
— Чистую правду, — хмуро ответил он, следя за маневрами вертушки, виртуозно пристраивающей свою тушу на свободном пространстве между иномарками.
— У этой женщины ребенок от вас? — перекрикивая рев вертолета, осведомилась Аглая.
— Какой женщины? — ошеломленно повернулся к ней Федор.
— Той, которая вас преследует. Или все-таки нет никакой женщины?
— Есть, — прокричал Федор. — А ребенка нет и быть не может. Какие вообще дети от существа, чья инфернальность не вызывает сомнений?
Вертолет укрощенно затих и стал смирен, тяжелые лопасти винта обвисли наподобие опахал. Митя сделал приглашающий жест: «Залазьте».
Лишь когда вертушка взмыла в воздух, Аглая выдала свое волнение:
— Вы уверены?
— А я могу у вас спросить, — обиженно съязвил Федор. — Вы прелестно лжете, милая барышня, но теперь и вам придется выложить всю правду. Я видел эту девку на вашем рисунке, который вы так поспешно разорвали. Так кто она, по-вашему?
Минуту Аглая сидела молча, с поникшей головой, оцепенело сжимая ладони коленями, и наконец вымолвила:
— Не знаю. Думаю, она сторож. Охраняет древние тропы в горах и забирает себе…
— Что? — выдохнул Федор.
— Что захочет. Что ей отдают.
Она произнесла это таким несчастным голосом, что Федору сделалось муторно и совестно, захотелось встать на колени и бить себя кулаком в грудь.
— Она забрала жизнь моих родителей. Теперь она хочет тебя.
— В каком смысле — «хочет меня»?
— Ты что?! — вскинулась Аглая, зардевшись. — Она же не человек.
— Ну да, суккуб, — сказал Федор, наконец заметивший ее обращение на «ты», а следовательно, существенное потепление их отношений. И это не могло не воодушевлять, невзирая на страшно нелепое содержание разговора.
Аглая отвела глаза и надолго замолчала. Федор принялся раздумывать о том, не попробовать ли обнять ее, хотя бы за плечи, и не станет ли этот невинный жест новым поводом к похолоданию между ними. Вроде бы пустяк, но вопрос серьезный, едва ли не жизненно важный.
— Тебе нельзя ходить в горы, — сказала она. — По крайней мере в одиночку.
Федор озадачился.
— А с кем мне туда ходить? С дедом Филимоном и бабушкой Евдокинишной?
— Со мной, — ответила она просто.
Федор на миг пришел в замешательство, но потом догадался, что она предлагает себя в роли оберега, не имея в виду ничего такого, о чем он сам, зайдя в мечтах слишком далеко, подумал в первую очередь.
— Да, с такой охраной мне сам черт не будет страшен, — заключил он.
Внизу волновались на ветру желтые подсолнуховые поля, и тянулись извилистой лентой дымчато-синие перелески, казавшиеся сверху стадами древних окаменевших мастодонтов. Горы впереди сверкали на солнце белым и голубым жемчугом озер, лохматой ниткой водопада. Федор решил, что самое время подбить итоги дня:
— Как твоя городофобия?
— А что с ней может случиться? — рассеянно ответила Аглая. — Город — плоский. В нем тесно.
— Я так и подумал. Лучше гор могут быть только горы. А город — этот так, удобства.
Раскрыв воспоминания прапорщика Чернова на случайной странице, он уткнулся в загадочно-манящее название — Царь-гора. В одном этом имени заключалось целое богатство. Он представил ее себе — царственная осанка крутых склонов, зелено-голубая мантия лесов и белоснежная шапка-венец на остроугольной вершине в серебряном нимбе облаков.
Федор закрыл книгу и дал грезам унести его на эту бесконечно высокую гору, на которую когда-нибудь он въяве совершит паломническое восхождение. Даже если, карабкаясь по ней, он выбьется из сил и превратится в камень, жалеть будет не о чем. Потому что в каждом шаге по ее бархатным склонам и в каждом ползке по голым скалистым кручам не будет ничего, кроме свободы. Свободы, соскребающей с души все лишнее, налипшее за долгие годы.
