— На западе губернии три больших партизанских очага, — говорил Орфаниди, закрывая лицо рукавицей, отчего голос казался идущим из-под сугроба. — Но там более или менее успешно действуют отряды атамана Анненкова. Решительный человек этот Анненков. Орел! — Орфаниди саркастически фыркнул. — Ограбил налогами купцов в Семипалатинске, а те и пикнуть не смеют. Только жалобные телеграммы шлют правительству.
— Я бы на его месте сделал то же самое, — сказал Шергин.
— Ах вот так даже? — от удивления Орфаниди встал посреди дороги и отнял рукавицу от носа, но не обернулся.
— Я слышал, атаман Анненков обладает сильным личным обаянием, в его отряде множество добровольцев. От купцов не убудет, если они послужат отечеству, обеспечив солдат одеждой, экипировкой и всем необходимым. Гражданин Минин триста лет назад действовал точно так же, собирая средства на ополчение. Те, кто не сдавал деньги, считались недостойными слова «русский».
Шергин скучно смотрел в спину бараньему тулупу, чувствуя, как немеют от мороза пальцы ног в старых сапогах. «Надо будет тоже обзавестись валенками, — решил он. — Кажется, их называют пимы. Надеюсь, интендантская служба обеспечит двести с лишним пар валенок. Если же нет, придется поступить по примеру атамана Анненкова. А скорее всего прямо по-большевистски — реквизицией».
Орфаниди двинулся дальше и какое-то время шел в недовольном молчании, исхитряясь собственным тылом демонстрировать враждебность.
Они прошли между двумя стоящими друг против друга кирпичными зданиями. Одно было музеем краеведения с покосившейся вывеской, на другом надпись сообщала: «Народный дом». Действительно, народу вокруг околачивалось множество: нищие и бездомные всех сортов облепили строение со всех сторон. Они чего-то выжидали, засматривались на входные двери, слонялись туда-сюда, выманивали у прохожих деньги или просто сидели в снегу, отчаянно грезя о чем-то своем. Вцепившегося в Орфаниди тщедушного полубезумного парня полковник тычком по физиономии отправил в сугроб. Толпа рванины глухо взроптала.
— Вашим направлением будет северо-восток, — наконец заговорил Орфаниди, — в районе реки Чумыш. Там недавно завелись банды некоего Григория Рогова. Имеются сведения, что этот молодчик воевал в германской, потом состоял в совдепе. Более о нем ничего сказать не могу, кроме того, что он головорез. К вашим двум ротам нужно прибавить не меньше тысячи штыков. Ну вот, сейчас увидите.
Он повернул в калитку мимо будки часового, вытянувшегося по стойке смирно. Во дворе унылого деревянного строения с маленькими окошками несколько солдат убирали лопатами снег. С другой стороны здания долетали отрывистые команды, но слов было не разобрать. Выбежавший к гостям начальник городской тюрьмы доложил об отсутствии происшествий.
— Проводи-ка нас, братец, — прогудел Орфаниди из-под рукавицы, — знаешь куда.
На заднем дворе грянул ружейный залп, подняв в воздух черное гомонящее облако ворон и галок.
— Это которая сегодня очередь? — морщась, спросил Орфаниди.
— Первая, господин полковник, — передвигаясь боком впереди него, ответил тюремщик. — С вечера прибыла большая партия арестованных из Каменского уезда. Разбираемся. Попеременно работают два следователя.
— Скольких освобождают?
Начальник тюрьмы сложил рот гузкой, посчитал в уме.
— Не больше одного из десяти. Да и то — под честное слово.
— Это как? — не понял Орфаниди.
— Иные арестованные шибко плачутся о детях, которые останутся сиротами, и слезно раскаиваются.
— Можно ли им верить?
Комендант возвел очи горе.
— Время покажет. Сюда прошу, господа.
На заднем дворе тюрьмы солдаты убирали трупы — оттаскивали к забору и закидывали соломой. Престарелый фельдфебель, командовавший расстрелом, хрипло подзадоривал солдат. Вороны, отваживавшиеся на разведку, слетали к забору, перепрыгивали с доски на доску, вздымая черные крылья богини Ники, и издавали каркающий хохот. Увидев начальство, фельдфебель вытянулся и крикнул, чтобы выводили следующих.
У стенки выстроились пятеро понурых мужиков в грязных рубахах навыпуск. Фельдфебель скомандовал на прицел и воззрился на Орфаниди.
— Ну вот вам ваши обязанности на ближайшие несколько месяцев, — с ненавистью в голосе сказал полковник Шергину. — Думаете, эти крестьяне сознательно бьются за большевиков? Как бы не так. Эти несчастные обмороченные мужики воюют против «буржуев», которых в глаза никогда не видели. Полюбуйтесь на них. Они даже не знают, за что умирают. Тут не захочешь, а возненавидишь и себя, и всех. Вы тоже скоро озвереете, будьте уверены.
— Я сочувствую вам, господин полковник, — спокойно ответил Шергин.
Орфаниди повернулся к нему в секундном замешательстве, затем махнул рукой фельдфебелю. Щелкнули затворы винтовок, приговоренные одновременно перекрестились. Один не выдержал, упал на колени. Громыхнули выстрелы. Вороны, ругаясь, взметнулись с забора в небо.
