Такова́ печа́льная исто́рия одно́й зазна́вшейся Две́ри, кото́рая оказа́лась в одино́честве.
О́чень большо́й котлова́н вы́рыли землеко́пы. Фунда́мент из про́чного ка́мня глубоко́ залега́л под землёй. На фунда́менте бы́ли возведены́ сте́ны до́ма. Высо́кие. В семь этаже́й. Просто́рный, краси́вый дом с балко́нами вы́рос. На сте́нах зда́ния поко́илась кры́ша. Добро́тная. Но не сли́шком све́дущая и образо́ванная кры́ша.
Она́, и́здали зави́дев новосёлов, вме́сто: «здра́вствуйте», «ми́лости про́сим» и́ли «ра́да вас ви́деть», «проходи́те, пожа́луйста» – надое́дливо тверди́ла: «Фунда́мент, сте́ны и весь дом возведены́ для того́, чтоб держа́ть меня́ – кры́шу».
Для ка́ждого я́сно, что э́то сужде́ние явля́ется ве́рхом самомне́ния. Реши́ли ребя́та зазна́йку проучи́ть.
А как её наказа́ть? Е́сли б кро́вельщики не кра́сили её – пусть себе́ ржаве́ет. Нельзя́, прохуди́ться мо́жет. Снежка́ми закида́ть – не добро́сить. А е́сли плака́том пристыди́ть, мол, «Кры́ша – вру́нья»? Но крута́ бо́льно кры́ша, в дождь водопа́д с неё хле́щет. Плака́тик размо́кнет, она́ и не о́хнет…
– А заче́м го́лову лома́ть? Пусть себе́ ме́лет, – реши́л ма́ленький Вася́тка, – ведь кры́ша от э́того не протека́ет.
И все ребя́та с ним согласи́лись: не протека́ет, а бо́льше от кры́ши не сле́дует тре́бовать.
А у них дел и без того́ вы́ше кры́ши и гора́здо интере́снее.
Оди́н надме́нный коро́ль сказа́л друго́му королю́:
– Как же ты смешо́н и мал! Тебе́ никто́ не воздаёт короле́вских по́честей. Тебя́ да́же не называ́ют «ва́ше вели́чество». Како́й же ты коро́ль?
– Увы́, – отве́тил тот, – ме́жду тем я коро́ль. К тому́ же я са́мый изве́стный из всех короле́й! Меня́ зна́ет весь свет. Обо мне́ напи́саны ты́сячи книг. Я беспреры́вно нахожу́сь в сраже́ниях… Но меня́ никто́ не назовёт крова́вым королём. Побежда́я в би́твах, я не пролива́ю ничье́й кро́ви. Ока́зываясь побеждённым, я остаю́сь невреди́мым. Пусть моя́ а́рмия малочи́сленна, но она́ бессме́ртна. Пусть в моём фло́те всего́ лишь два су́дна, но они́ непотопля́емы. Я еди́нственный из короле́й, кото́рого нельзя́ све́ргнуть…
Так говори́л при о́бщем молча́нии, ничего́ не преувели́чивая, не произнося́ ни еди́ного сло́ва непра́вды, всеми́рно изве́стный коро́ль, сто́я ря́дом со свое́й короле́вой в окруже́нии сви́ты на… ша́хматной доске́.
Горе́ла Све́чка в Ста́ром Подсве́чнике, горе́ла да и отгоре́ла. Пога́сла. Ко́нчилась.
– Кака́я она́ недолгове́кая, – ве́село сказа́л Тарака́н, выполза́я из щели́. – Ма́ло пожила́ Све́чка.
– Да, она́ ма́ло пожила́, – сказа́л, вздохну́в, Ста́рый Подсве́чник, – зато́ я́рко горе́ла. Мно́гим от неё бы́ло светло́ и ра́достно.
Ничего́ на э́то не отве́тил Тарака́н, уполза́я к себе́ в щель. Потому́ что в подсве́чник вста́вили но́вую свечу́ и зажгли́. А Тарака́н не люби́л све́та и боя́лся его́.
Э́то бы́ло ещё при царе́ Горо́хе, при цари́це Ку́рице. Заду́мали царь Горо́х и цари́ца Ку́рица в своём ца́рстве-госуда́рстве всей жи́вности, всей расти́тельности чины́-зва́ния присво́ить. И присво́или.
Петуха́ капра́лом назна́чили. Коро́ву ба́рыней назва́ли, свинью́ – суда́рыней, ба́рана – ро́тмистром…
Одним сло́вом, никого́ не забы́ли. Ни морко́вь, ни ре́пу. Ни гусе́й, ни коне́й. Ты́кву и ту «ва́шим степе́нством» велича́ть на́чали.
Все премно́го дово́льные и весьма́ благода́рные сла́вят царя́ Горо́ха, в честь цари́цы Ку́рицы пе́сни пою́т. А в ца́рстве от э́того лу́чше не ста́ло, да́же, мо́жно сказа́ть, нева́жные дела́ пошли́.
И все к царю́ Горо́ху, к цари́це Ку́рице бро́сились:
– Чины́ на нас больши́е, зва́ния высо́кие, а жить мы ху́же ста́ли.
– Что тако́е? В чём де́ло? – спра́шивает царь Горо́х.
– Неурожа́й! – отвеча́ют ему́. —
Ни жева́ть, ни клева́ть не́чего. По пять раз пшени́цу-рожь-ячме́нь-овёс пересева́ем. Не растёт! Не всхо́дит! В са́мую лу́чшую чёрную зе́млю се́ем – и хоть бы что!
Царь Горо́х в по́ле ки́нулся. Пшени́цу-рожь-ячме́нь-овёс спра́шивает:
– Почему́ э́то вы не всхо́дите, не зелене́ете, се́рдце не ра́дуете?
А те хитря́т:
– Что нам всходи́ть, зелене́ть, се́рдце ра́довать, когда́ ты со свое́й цари́цей Ку́рицей нас ни́же всех поста́вил. Никако́го почёта зерну́ не дал. Да́же пло́ше ты́квы посчита́л.
– Ну что ж, – схитри́л царь Горо́х, – мо́жно и вас в чины́ произвести́. У́нтерами жела́ете быть?
А пшени́ца-рожь-ячме́нь-овёс и про́чее зерно́ хо́ром на э́то:
– Да нам и капита́нские чины́ не зва́ния. По на́шей ва́жности мы и в полко́вниках ходи́ть не жела́ем.
– Так неуже́ли ж вы в превосходи́тельства ме́тите? – спра́шивает царь Горо́х.
– А заче́м нам ме́тить, – отвеча́ют пшени́ца-рожь-ячме́нь-овёс и про́чее зерно́, – когда́ мы превосходи́тельств всех превосхо́дим, всё с нас начина́ется…
Заду́мался царь Горо́х. Хоть и не ахти́ како́й ум у него́ был, а всё-таки доста́ло его́, что́бы поня́ть, что с зерна́ всё начина́ется и что зерно́м все ко́рмятся.
Вся жи́вность яви́лась к зерну́ на покло́н:
– Ба́тюшка зерно́, всех ты нас превосхо́дишь, и быть тебе́ превосходи́тельством.
Тут зерно́ засмея́лось, от кра́я до кра́я земли́ зазелене́ло, взошло́ и говори́т:
