Дуняшин снисходительно улыбнулся:
– Ну, наверное, и про овечек что-то есть!
– Тише товарищи, не отвлекайтесь! – строго посмотрел в их сторону Корытных. – Вы лучше, Юрий Михайлович, – обратился он к Дуняшину, – скажите, что думаете о стихах товарища Калымханова…
Дуняшин за словом в карман не полез:
– Думаю, что стихи хорошие. Позитивные, патриотические. Опять же связь с природой налицо… Только вот социальности в них маловато… Где наш советский человек – созидатель? Или товарищ Калымханов его в образе козлёнка изобразил?
Калымханов набычился, а Корытных покраснел:
– Перестаньте юродствовать, Юрий Михайлович! Козлёнок – это метафора! Вы знаете, что такое метафора?
Тут обсуждение творчества Калымханова и закончилось.
Корытных пустился в долгие и малопонятные Санину филологические рассуждения о выражениях, употребляемых в переносном значении, в основе которых лежит сравнение неназванного предмета или явления с каким-либо другим на основании их общего признака.
В конце длинного монолога руководитель лито упёрся орлиным взором в Санина и представил:
– У нас новый член литературного объединения. Поднимитесь, товарищ…
– Санин Константин Георгиевич, – представился Санин, покрываясь испариной.
– О, тёзка Паустовского! – встрепенулся Корытных. – Что ж, очень хорошо! Давайте, Константин Георгиевич, расскажите о себе, стихи почитайте…
Санин, запинаясь, коротко пересказал свою биографию и прочитал три недавно написанных стихотворения – про партию, про степь и про любовь.
В зале стало тихо.
«Позор! Сейчас меня выгонят с треском…» – подумал Санин.
Но Корытных посмотрел на него с интересом:
– Так вы это сами написали? – вдруг спросил он.
От неожиданности Санин возмутился:
– Ну не Пушкин же!
– Хорошо, подойдите ко мне потом, – сказал Корытных и объявил заседание литературного объединения закрытым.
Члены лито потянулись к выходу. Дуняшин на прощание крепко пожал Санину руку:
– Здорово! Ты настоящий. Будем дружить!
Санин дождался, когда останется с Корытных наедине.
– Давай, на «ты», лейтенант! Зови меня Виктором, – неожиданно предложил Корытных. – Ты – поэт. А поэты друг с другом – всегда на «ты»…
– Хорошо, Виктор Михайлович…
– Виктор!
– Да, Виктор, извини… Так, значит, у меня – стихи?
Корытных рассмеялся:
– Ну, конечно, стихи! Я тут пять лет лито руковожу, всё ждал, когда же кто-то типа тебя появится… Вот и появился! А то ведь сплошные старпёры да графоманы косяком пёрли. Все – один к одному… Только у Дуняшина и встречаются вирши стоящие… Наш человек!
– А этот… Калымханов? Вы… ты же его хвалил…
– Восток – дело тонкое, Константин… Тут – политика партии. Против неё не попрёшь! – назидательно сказал Корытных и спросил деловито: – У тебя копии стихов, что ты читал сегодня, с собой? Давай! Я подборку для газеты готовлю. Представим тебя читателям! И телефон свой служебный оставь. Позвоню, если что…
Через две недели в областной газете появилась подборка стихов Санина, а ещё через неделю ему позвонил Корытных.
– Здравствуй, наследник Паустовского! – бодро поздоровался он и сообщил радостно: – Твоя подборка произвела фурор! Мне сам Шаркибаев звонил, про тебя спрашивал.
– Кто это – Шаркибаев?
– О, Шаркибаев, это большой человек. Председатель областной писательской организации, в которой, правда, он один пока и состоит… Полковник КГБ в отставке!
– И что говорит «большой человек»? – напрягся Санин.
– Хвалит тебя, ну и меня заодно, что тебя нашёл! Предлагает нам троим в воскресенье поехать в совхоз, выступить перед трудовым коллективом… Ты как, сможешь?
– Надо, значит, смогу, – слегка растерялся Санин.
Утром в воскресенье к КПП воинской части подкатила чёрная «Волга». Из неё вышли Корытных и круглый, как дыня «колхозница», казах – в дорогом импортном костюме. Круглолицый, улыбчивый, он смотрел строго, с прищуром, сразу видно – из органов.
– Серик Шаркибаевич Шаркибаев, – назвался он и пухлой рукой неожиданно больно стиснул ладонь Санина.
– Лейтенант Санин, – по-уставному отчеканил Санин, с трудом вырывая ладонь из цепкой длани Шаркибаева.
– Молодес! – по-отечески потрепал Шаркибаев Санина по плечу. – Хороший стихи пишеш. Особенно этот: «Родная партия, ты путь нам нашертила…»
– Начертала, товарищ полковник… – осторожно поправил Санин.
– Молодес! Всегда так пиши. Свать как тебе, лейтенант?
– Константин, товарищ полковник.
– Коська, снашит. Ну, поехали!
В совхозе «Целинник», расположенном километрах в сорока от города, их уже ждали.
На крыльце сборно-щитового клуба, украшенного выгоревшим транспарантом «Слава КПСС!», топтались директор – точная шарообразная копия Шаркибаева, только в костюмчике попроще, и две казашки – в национальных нарядах, с караваем в руках.
«Разве что оркестра нет…» – удивился Санин столь помпезной встрече.
Шаркибаев, похоже, привык к таким церемониям. Он неспешно выбрался из «Волги», благосклонно выслушал приветствие директора на казахском и русском языках, принял каравай, передал его подскочившему водителю и направился в клуб, махнув Корытных и Санину:
– Не отставайте…
