Служил Дырин честно и дело своё знал, и постепенно неприятная история забылась.
В восемьдесят первом он поступил в ту самую академию, где некогда побывал на курсах, и через четыре года с отличием окончил её. Прошёл все необходимые должностные ступени, рос в чинах и званиях и дослужился до генерал-майора.
Непосредственный начальник благоволил Дырину, прочил его в свои преемники. В виде особого доверия и благорасположения он и предложил Дырину полететь в командировку.
– Сирия сейчас на слуху, на первом плане, и у министра, и у Верховного… Надо тебе быть в тренде, Михаил Семёнович, – сказал он. Окинув взглядом орденские планки новоиспечённого генерала, добавил: – Да и с боевыми наградами у тебя как-то не ахти… А тут слетаешь, будет повод представить. Опять же и удостоверение ветерана боевых действий получишь, тоже не помешает, когда на пенсию срок придёт выходить. Впрочем, до песни тебе ещё служить и служить, товарищ генерал!..
Так Дырин и оказался в Сирии.
– …А чему вы удивляетесь? «Духи» – не дураки… – вернул его в реальность голос Кукина. – Мы в Чечне, я вам доложу, «изделия № 2» тоже употребляли с пользой для военного дела – надевали на стволы автоматов, чтобы вода и грязь не попали. А ещё применяли их взамен контейнеров для сбора и хранения дождевой воды, особенно на отдалённых блокпостах, куда питьевую воду подвозить не было никакой возможности… Милое дело – литра три, а то и четыре в каждый презерватив входит…
– Да и в полевой медицине кондомам применение есть, – вставил лыко в строку военврач Тюнькин, – при декомпрессии грудной клетки их можно использовать как односторонний клапан…
– А я и сейчас без «изделий» никуда! – похлопал себя по карману «разгрузки» Крохалёв – курносый и рыжеволосый майор из разведуправления. – Так сказать, стандартный набор спецназа…
– Лучше скажи, «оккупанта»! – хмыкнул кто-то.
– Товарищи офицеры, давайте без этого… – укоризненно покачал головой генерал Дырин, а подумал о своём: «А ведь хорошо, что чемодан у меня тогда в Домодедово тиснули… Привези я его, и не было бы у нас с Алёной дочери, а значит, теперь и Сашки, внука, не было бы тоже…»
В этот момент раздался хлопок, вертолёт встряхнуло, и шум двигателя оборвался.
В наступившей тишине винтокрылая машина как будто зависла на какой-то миг над бездной, потом завалилась набок и стремительно понеслась вниз.
– Всё! – понял Дырин и, пока не грохнуло, видел всё: Алёну, дочь, внука Сашку и почему-то тот чёртов чемодан с таким блестящим золотым замочком.
Лейтенант Костя Санин с детства писал стихи, но всегда сомневался, стихи ли это. Особенно при взгляде на портреты Пушкина и Лермонтова. Распределённый в авиационный гарнизон в один из городов на севере Казахстана, он как-то вдруг осмелел и пошёл в местное литературное объединение.
В редакции областной партийной газеты «Степные дали» собрались самодеятельные стихотворцы. Их было немного – четверо мужчин, все значительно старше Санина, и одна женщина, та вообще – пенсионерка. Самым молодым, кроме, конечно, Санина, оказался руководитель лито – подвижный и резкий журналист местного радиовещания Корытных, которого все уважительно величали «Виктор Михайлович». На вид ему было не больше тридцати, но новичку Санину присевший с ним рядом рабочий поэт Дуняшин успел сообщить:
– Виктор Михайлович окончил Литературный институт имени Горького. Он у самого Вознесенского в семинаре учился. Во всех журналах столичных публикации имеет… Скоро, наверное, членом Союза писателей станет!
– А как членами Союза становятся? – наивно поинтересовался Санин.
– Надо книги изданные иметь и рекомендации… – с видом знатока пояснил Дуняшин. – А ты сам что пишешь? Стихи, прозу?..
Санин открыл рот, чтобы ответить, но тут Корытных постучал по столу узкой ладошкой, требуя внимания:
– Тише, товарищи! Начинаем заседание литературного объединения. Сегодня мы обсудим творчество нашего товарища Калымханова. Пожалуйста, Темир Калымханович, выходите вперёд, читайте стихи. Мы вас слушаем!
Припадая на правую ногу, вышел пятидесятилетний коренастый Калымканов, раскрыл тетрадку в клеёнчатой обложке и начал читать что-то на родном языке.
Санин старательно вслушивался в незнакомые слова, но ничего не понял и даже ритма никакого не уловил – только заунывность, как будто степной ветер в приоткрытой форточке свистит.
– Хорошо, – одобрительно кивнул Корытных, – а теперь переведите нам, Темир Калымханович, о чём ваше стихотворение.
Калымханов перевёл, и перевод ещё больше разочаровал Санина. Маленький белый козлёнок скачет по зелёному лугу. Светит солнце. Козлёнок рад, и все, кто видит козлёнка, тоже рады. Вот и всё стихотворение.
Он недоумённо покосился на старожила лито Дуняшина: мол, разве это стихи?
Дуняшин негромко пояснил:
– Калымханов – наша звезда экстра-класса. У него скоро в республиканском издательстве «Жужасы» первая книжка стихов выходит… Даже у Виктора Михайловича своей персональной книжки нет, а Калымханов – национальный кадр, ему – зелёная улица…
– И что вся книжка про козлёнка? – изумился Санин.
