Тут появился вездесущий полковник, почтительно сопровождавший колоритную фигуру коренастого старика. За ними толпой валила пестрая компания, очевидно, Ержановской родни. Какие-то тетки с младенцами на руках в окружении детской мелюзги, серьезные мужчины с обветренными, загорелыми лицами… Но старик затмевал всех. На голове его красовалась круглая шапка из красного бархата, отороченная лисьим мехом. Под наброшенным на плечи расшитым золотом, зеленым халатом — черный костюм; брюки заправлены в высокие кожаные сапоги, но главное: на пиджаке сверкал такой иконостас из орденов и медалей, вдобавок увенчанный золотой звездой Героя Социалистического труда, что я замер в восторге. Ну дед, во дает! Такого никакие посты и заграждения не удержат! Остановившись напротив меня, он вперил в меня сердитый, пронизывающий взгляд глубоко посаженных глаз. Придирчиво «просканировав», он вдруг заулыбался приветливо и, отмахнув за плечо свою длинную, седую бороду, обнял меня, бормоча какие-то слова. Полковник взялся было переводить, но я не слышал его. Ошарашенный калейдоскопом информации, обрушившейся в сознание. Да! Силен дед! Прожить такую яркую, трудную жизнь, наполненную такими взлетами и падениями, что не каждому по плечу… Такого яркого контакта у меня еще не было! Старик вдруг резко отстранился, вглядываясь внимательно в мое лицо, да так, что я почувствовал себя не очень уверенно. Он повернул голову в сторону башни и что-то сердито прошептал. Затем решительно расстегнул на себе рубашку и снял с шеи кожаный ремешок с мешочком. Пошептав над ним что-то по-арабски, он бережно повязал его мне. Кругом все почтительно помалкивали, даже галдящая детвора, включая младенцев, притихла. Положив сухие ладони мне на плечи, старик продолжал бормотать вполголоса слова и, наконец, словно очнувшись, резко отстранился. Указывая рукой в сторону башни, громко выкрикнул короткую фразу. Наступившую тишину нарушила притарахтевшая, откуда ни возьмись, старенькая «Волга-универсал», за рулем которой, гордо восседал тощий пацан, еле видный из-за руля. Старик сердито рыкнул на свою свиту. Все забегали. Захлопали дверцы машин. Казахский табор, каким-то чудом, уместился в две машины, прихватив еще второго пилота Берика, тепло простившегося со мною. Тронувшиеся было машины вдруг затормозили, из «Волги» выскочили двое мужчин и раскрыв багажник, вывалили из него прямо на траву трех стреноженных баранов. Дверцы хлопнули и машины укатили. Полковник, посмеиваясь и указывая на барахтающихся баранов, пояснил:
— Они ваши! Это подарок от нашего аксакала за спасение внука Ержана. И еще… он сказал, чтобы вы вернули заблудшую душу ее хозяину.
Несколько ошеломленный произошедшей встречей, я отстраненно ощупывал висевший на шее амулет, чувствуя сквозь мягкую кожу мешочка что-то твердое и круглое, кончики пальцев покалывало словно слабым током…До меня, наконец, дошел смысл сказанного полковником. Я ошарашенно вскричал:
— Какую душу!? Какому хозяину?!
Тот, невозмутимо пожимая плечами, вежливо ответил:
— Насчет души вам, очевидно, виднее, а баранов, как обычно… в казан!
Так, что в наших отдаленно стоящих юртах, далеко за полночь, царило оживленье. Молодые солдатики живо разделались с нежданным подарком. Только ножики засверкали! Оголодавшие на армейском пайке, они носились как угорелые в предвкушении сытного ужина, проводя какие-то обменные операции с обитателями соседних юрт. Уже булькал наваристый бульон в невесть откуда взявшемся громадном казане, месилось тесто.
