«Се аз на тя, Гог, и на князя Рос, Мосоха и Фовеля, и обращу тя окрест, и вложу узду в челюсти твоя…» Я не забуду этих слов его из пророка Иезекииля… «Недаром народ боготворит его, при жизни молебны ему служит…»
Катер пристал к берегу острова Котлина. Остров небольшой, низменный, с небольшими взлобинами, кое-где покрытый лесом, кое-где осокой. Окружавшее его море было тихо, и только небольшая зыбь нагоняла на берег едва заметные, сонные волны. Уже совсем рассвело, когда пловцы вышли на берег, и проголодавшиеся за ночь птицы уже реяли над водою, ища себе пищи. Выкатывавшееся из-за горизонта солнце золотило уже верхушки финляндского побережья… То была Шведская земля…
Петр, стоя на возвышении, задумчиво глядел на море, на вырезывавшиеся вдали, вправо и влево, возвышенные берега… Виднелось даже что-то похожее на устье Невы… Петру грезилось наяву, что он видит уже там, на месте заложенного им городка, золотые маковки церквей, упирающиеся в небо кресты, какой-то гигантский, необычайный, как бесконечная свайка, иглообразный щпиц с ангелом и крестом на золотом яблоке… Бесчисленные, словно лес, черные мачты кораблей с флагами из синих, белых и красных широких полос…
– Ишь, островок махонький, словно бы проран в игле, – шамкал старый рыбак, топчась на месте и благоговейно взглядывая на царя.
– Что говоришь, старик? – спрашивает царь, очнувшись от грез.
– Островочек, говорю, осударь, махонький, проран, чу, в игле…
– Проран?
– Проран, царь-осударь, куда нитку вдевают…
– Да, правда твоя, старик: это точно, игольное ушко…
– Игольное, осударь, игольное…
– И кто войдет в сие игольное ушко, вельбуд ли шведский, я ли, тот и будет в Царствии Небесном, в «парадизе» сиречь…
– Точно-точно, осударь, – шамкает старик, не понимая слов царя и его иносказаний.
А Меншиков и Павлуша Ягужинский хорошо понимают его… Котлин – это действительно игольные уши к Петербургу, к новой столице русской…
– Вдень же, государь, нитку в ушко, благо ушко свободно, – иносказательно говорит Меншиков.
– Ныне же нитка будет вдета, – отвечал царь.
Тут же на возвышении, откуда он осматривал море и его окрестности, царь велит матросам оголить от ветвей росшую одиноко стройную сосенку. Когда сосенка была очищена, Петр велит снять с катера бело-красно-синий флаг и водружает его на верхушке сосенки. Потом на стволе дерева собственноручно вырезает матросским ножом:
«На сей горсти земли, данной мне Богом, созижду охрану царства моего. Anno 1703. Piter».
Оглянувшись, царь увидел, что Павлуша Ягужинский сидит у подножия холма, глубоко опустив свою черную голову.
– Павлуша! – окликает его царь.
Юноша с трудом поднимает голову и смотрит на царя помутившимися глазами.
– Ты спишь, Павел?
– Нет, государь, – отвечает слабый, болезненный голос.
– Так что с тобой?
Юноша силится встать на ноги, приподнимается и снова в изнеможении опускается на землю. С беспокойством приближаются к нему царь и Меншиков. Голова Павлуши падает на сырой песок.
– Павел… Павлуша… – Царь с участием нагибается к нему.
– Он занемог, государь… Весь в огне, – тихо говорит Меншиков, дотрагиваясь до головы юноши.
– Ах господи! Печаль какая!
И откуда у сурового, железного Петра столько ласки, столько нежности в голосе, привыкшем повелевать, посылать на смерть, под пули, на плаху! Откуда?.. Да ведь ему, которому принадлежало пол-Европы, некого было любить, некого жалеть, не над кем склониться с нежностью и плакать теплыми слезами… Не над кем!.. Сын!.. Э! Да бог с ним… не такой он… А в этом мальчике десять, двадцать таких солдат, как сын… Золотая голова, золотой глаз…
Царь опускается на колени, нежно и с боязнью глядит на молодое лицо, упавшее на песок…
– Павлуша… дружок… Господь над тобой…
Железные руки бережно приподымают юношу… Как маленького ребенка, великан прижимает его к груди… Горячая голова Павлуши валится с плеч…
– Господи!.. Скорее бы в город… лекаря… Катер живее!
И царь несет своего любимца к катеру, быстро входит в него, велит застлать пол лодки плащами, парусом, кафтанами и бережно кладет на них больного.
Катер быстро скользит по гладкой поверхности моря. Царь, сидя у руля, не спускает глаз с больного юноши, который мечется в жару…
– Мазепа-гетман… змеи в глазах… Цветы, цветы, море цветов… Кочубей… Мотря, в волосах цветы… а там змеи…
– Бредит Малороссией…
Да, юноша не вынес утомления, бессонных ночей, гонки из конца в конец Русской земли, массы подавляющих впечатлений, крови… он уже видел кровь сражений… Что выносили железные тела и железные души царя и Меншикова, того не вынес хрупкий организм и не закалившийся еще дух мальчика, будущего железного человека.
Поразительное, невиданное зрелище представляла Русская земля в год заложения Петербурга и Кронштадта – 1703 год. Если бы существовало на земле всевидящее око и всеслышащее ухо, то увидало бы оно и услыхало то, что «не леть есть человеку глаголати».
