— Да, Егор Иванович, — сказал Саша. — Французско-русский словарь, письменные принадлежности, пару запасных свечей и стул, если можно.
Унтер, кажется, несколько смутился обращением, но возражать не стал.
— Свечи сейчас, — пообещал он. — Про словарь и письменный прибор передадим. А стул не положено.
— Не положено, так не положено. Беру свои слова обратно.
Он вернулся в камеру. Налил кваса, и его запах смешался с запахом хлеба. И это было прямо замечательно. Квас отличный и хлеб вполне, мыши не добрались. Вспоминалась картина «Всюду жизнь».
Минут через десять прибыли свечи.
Спать в таких местах невозможно. И дело не в набитом сеном тюфяке и не в железном основании кровати. Ненамного жестче, чем ставшая родной великокняжеская раскладушка.
Дело в том, что мозг совершенно автономно и без всякого участие хозяина до рассвета решает вопрос о том, как отсюда выбраться, сколько не говори ему, что утро вечера мудренее.
В таких местах очень близкий горизонт планирования. Сейчас главное добыть перо и бумагу. Некоторые шаги в этом направлении сделаны. Ну, и угомонись ты!
Перспектива по следам декабристов переехать отсюда в Петропавловскую крепость, а потом в Сибирь лет на тридцать Сашу совершенно не устраивала.
Заснул он часов в пять утра.
А в шесть его уже разбудили и выдали чай с хлебом. Эта диета начинала надоедать.
Отвели в туалет. Разумеется, со вставанием.
Потом, еще затемно принесли словарь и походный набор для письма.
Словарь был из его комнаты, а письменные приборы не знакомые, видимо, кто-то пожертвовал свои. Походный набор представлял собой ларец из полированного дерева, инкрустированного перламутром. Не царский, но довольно богатый. В раскрытом виде он превращался в небольшой пюпитр с наклонной поверхностью, покрытой красным сафьяном, чтобы не соскальзывала бумага. В верхней части пюпитра, над полем для письма, имелись ящички для пера, чернил и песка, а под кожаной поверхностью — ёмкость для хранения бумаги.
Саша закрепил лист на пюпитре, взял перо и начал писать:
«Бесценный папа!»
Содрал лист, скомкал и выбросил в несостоявшуюся парашу. Обращение казалось слишком вычурным и лицемерным в сложившейся ситуации.
И он начал сначала:
«Любезный папа!»
Еще не легче! «Любезный» — это к равному или низшему по званию. Это аптекарю Илье Андреевичу можно написать «любезный».
И в ведро отправился второй лист.
«Всемилостивейший ГОСУДАРЬ!» — написал Саша.
Мало того, что слишком официально, так еще означает: «Ты мне, конечно, государь, а я тебе подданный, но больше не сын после такого».
Ну, нет! Саша совсем не это хотел сказать. И в урну полетел третий лист.
И тут Саша понял, что бумага кончится раньше, чем эпитеты. Ладно, будем подбирать варианты на одном листе. Все равно придется переписывать. Хотя Саша терпеть не мог что-либо переносить с черновика на чистовик.
«Государь», — написал он на четвертом листе. Простенько и со вкусом. Не так официозно, как в предыдущем варианте, в официальной переписке вообще недопустимо, хотя привкус отчуждения остается. Герцен так пишет: «Государь». Ага! Так пишет Герцен.
Ладно, пока так. Сначала надо написать текст письма, а потом уже думать, какое обращение подойдет к тексту.
Если не знаешь, что писать, пиши, что думаешь. Ибо потом можно отредактировать.
«Сложившаяся ситуация для меня крайне неприятна, горька и досадна. И дело не в том месте, где мне приказано быть. Я не собираюсь строить из себя стойкого оловянного солдатика и делать вид, что это меня никак не трогает. Трогает, огорчает, мучает.
Но не это главное.
Самое печальное не тюрьма, не жесткая постель и скудная еда. Учитывая место и его назначение, жаловаться тут не на что. Все более чем прилично.
Самое печальное, что все мои усилия, направленные на благо и страны, и династии воспринимаются как несогласие и бунт. Страшна не моя несуществующая вина и не твоя несправедливость. Страшно непонимание между нами.
Для меня есть вещи принципиальные, и есть — не очень.
Я мечтаю о том, чтобы народ наш расправил плечи, выпрямился, поднял голову, стал самостоятельнее, инициативнее и смелее. Чтобы он научился думать. И это совсем не революционные мечты. Напротив, такой народ труднее будет обмануть мошенникам, зовущим его к топору ради некоего идеального общества.
Мне кажется, что мои песни для этого, они помогают подняться. Однако, если они воспринимаются как нечто ужасное, я готов их больше не петь.
То же касается моих литературных занятий с Никсой. Могу обещать, что не буду больше пересказывать ему запрещенные шедевры. Это нужно было для избавления его от розовых очков и выработки адекватного взгляда на «любезных подданных». Для различения реальных деревень от потемкинских. Ну, и просто потому, что шедевры. Но да Бог с ним! Мой брат и так достаточно твердо стоит двумя ногами на земле. Иногда прочнее меня.
