— По памяти точно нет, — вздохнул Саша.
Но, если бабинька действительно может сделать втык папа́, ради такой союзницы можно выучить хоть всего Шопена, каким бы тихим он ни был.
— Но, если есть ноты, смогу выучить, — героически прибавил он.
Александра Федоровна достала из шкафа увесистую нотную тетрадь и поставила на пюпитр перед Сашей. Села рядом (Саша успел вскочить и галантно пододвинуть ей стул) и они вместе начали листать альбом.
Кажется, один полонез он даже узнал, но покачал головой.
— Не с листа.
— Это тебе!
И бибинька закрыла ноты и всучила внуку.
— Ты, говорят, теперь не переносишь запаха табака?
— Да, — кивнул Саша. — Терпеть не могу!
— Как же ты стал похож на Нику! — воскликнула бабинька и посмотрела на него влюбленно.
Саша вспомнил, что Ника — это домашнее имя дедушки.
— Как же я мечтаю отучить Сашу от этой отравы! — сказала императрица, очевидно, имея в виду папа́.
Похоже сотрудничество намечалось взаимовыгодное.
— Я что-нибудь придумаю, — пообещал Саша.
— Ты действительно не ел пять суток?
— Да.
— Боже мой! — воскликнула бабинька. — Как твой отец это допустил! Как он мог так поступить с таким ангелом!
Пятнадцатого декабря вышел сдвоенный — тридцатый плюс тридцать первый — и последний в этом году номер «Колокола».
— Там опять что-то про тебя, — анонсировал Никса.
До братьев лондонский листок добрался только во вторник, 21-го.
Герцен внял совету быть посерьезнее и последний в 1858-м году номер начинался с пространной статьи, посвященной деятельности московского комитета по освобождению крестьян, точнее «улучшению крестьянского быта», как это стыдливо называлось в официальных изданиях.
Саша дал себе слово прочитать, но пока пролистал. Про него опять было в конце, зато много.
— Бенефис, — хмыкнул Никса.
