— На него нельзя не оглядываться, он выражает не только своё мнение, но позицию определённой социальной группы, боюсь, что большой. Если ли уж у нас в Киевском университете открываются заговоры…
Царь задумался.
— Даже в том смешном процессе, когда за убийство ребёнка в колыбели осудили свинью, у последней, между прочим, был адвокат, — продолжил Саша. — Это вообще средневековая Европа. Наши люди, что, хуже свиней?
— Сашка! — осадил папа́. — Число прочитанных тобою книг ещё не делает тебя юристом.
— Значит придётся сдавать экстерном курс Училища правоведения.
Царь вздохнул.
— Будет тебе преподаватель.
— Заранее спасибо!
— Сашка! — сказал царь. — Харьковские заговорщики должны выдать сообщников. А ты что сделал? Разносолами их накормил! Ты бы ещё шампанское им передал!
— Вино там разрешено по праздникам.
— Не для тех, кто запирается.
— Молчат да?
— Не все, но есть такие. У того арестанта, с которым ты отобедал, какой был номер? И не ври, что не помнишь!
— Я помню даже имя. Он ни в чём не виноват. Разделить с ним обед было моим желанием.
— Я не для этого спрашиваю.
— Муравский Митрофан Данилович, — сказал Саша.
— Ты видел его во сне?
— Нет. Вообще впервые услышал это имя.
— Муравский запирается. А он там один из главарей.
— Откуда это известно?
— Из других показаний.
— Да, он не трус. А можно мне дело посмотреть?
— Ты уже спрашивал.
— Папа́, — поинтересовался Саша, — правильно ли я понял, что ты приказал их пытать, а я этому помешал?
— Ты что себе позволяешь?
— Я где-то читал или слышал, что пытки у нас запрещены.
— Какие пытки? На дыбу их кто-то поднимал?
— Голод, болезни и одиночное заключение работают не хуже. То, что никто не использовал инновационные методы вроде испанских сапог и железной девы ещё не говорит, что их не пытали.
— Саша! Тюрьма — это не императорский приём в Зимнем!
— Я им заказал французский сыр? Панна-коту? Осетра?
— Мандарины, — усмехнулся царь.
— Без мандаринов можно было обойтись и ограничиться лимонами, — согласился Саша. — Но это не было бы угощение от великого князя, и уж Герцен-то прошёлся бы по этому поводу. Приехал русский принц в каземат и привёз с собой для несчастных лимоны, курагу, изюм, орехи и квашеную капусту.
— И шоколад, — добавил царь.
— Да, и немного шоколада, — кивнул Саша.
— Швейцарского! Прямо из Лозанны.
— Ну, я же не виноват, что нашего такого нет. Нужны были плитки, чтобы долго хранились. Да и кто им там будет жидкий шоколад заваривать?
— Ты купил им восемь пудов еды! — воскликнул царь. — Восемь!
— Их двадцать человек и это минимум на месяц. Я, конечно, не вполне адекватно оценил ситуацию, но, надеюсь, ничего не пропадёт. Мандельштерн отчитался про восемь пудов?
— Да.
— Ну, я же говорю, что он честный. Можно мне его отчёт почитать? Что он там обо мне пишет?
— Нет! Тебе это читать строго противопоказано.
— Упрекает меня за ревизию, которую я ему устроил? Да, я не обидчивый. Устроил, чего уж!
— Нет, — сказал царь. — Не поэтому. Саша, с этой минуты все траты наличных денег только с разрешения Гогеля. Пока ты всё не роздал.
— Когда я всё раздавал? Я сначала вкладываю в дело, а потом уже раздаю. И потратил копейки. Осталось девять десятых.
— Я всё сказал.
— Но я им обещал купить одеяла и книги! — признался Саша. — Мне бы не хотелось нарушить слово.
— Не надо было его давать.
И царь пригласил садится за стол.
— Мне только воды, простой воды, больше ничего, — сказал Саша лакею.
— Ты что голодаешь? — спросил папа́.
— Нет, просто французская кухня несовместима с остатками горохового супа из Петропавловки.
— Тебя никто не просил.
— Так я и не жалуюсь.
— Ты там критикуешь одиночное заключение, — заметил царь. — А о Пенсильванской системе не слышал?
«Угу! — подумал Саша. — А в Америке негров линчуют».
— Разумеется, слышал, — вслух сказал Саша. — Одиночные камеры, полное молчание и исключительно духовное чтение. Мерзкая отвратительная вещь. Хорошо, что до нас не доехала в первозданном виде. Заключённые массово сходят с ума, потому что общение для человека — такая же потребность, как воздух, еда и питьё. Если мне нравится американская конституция, отсюда ещё не следует, что я готов принять скопом и все их гадости.
Папа́ усмехнулся.
— Был эксперимент в Оберне в штате Нью-Йорк, — продолжил Саша. — Лет примерно сорок назад. Там построили новую тюрьму и решили испытать пенсильванскую систему. Папа́, ты знаешь к чему это привело?
— Возможно, слышал. Но продолжай.
— Один из заключённых, когда его выводили из камеры, бросился в лестничный проём и чуть не разбился насмерть. Другой бился головой об стену, пока не выбил себе глаз. У многих появились признаки сумасшествия. Так что губернатор, посетивший тюрьму через два года после её открытия, посмотрев на это, просто тут же всех помиловал.
Папа́ промолчал и принялся за суп. Явно не гороховый. Судя по божественному запаху сыра, луковый скорее всего.
— Можно им разрешить переписку? — спросил Саша.
— Тем, кто даёт показания, — отрезал отец.
И дядя Костя перевёл разговор на концерты в Павловском вокзале.
— Чудо! Оба раза были там с жинкой и удивительно жуировали.
— Я тоже там был, — кивнул Никса.
