– Нет, это вы хотите его поджечь! – ответил Густаво. – В завещании вашей тетки написано, что дом нельзя ни сдать, ни продать, но там ничего не говорится о пожаре или, скажем, землетрясении. На этом месте никто ничего не сможет построить, поскольку земля принадлежит вам и она не заложена. Это меня устраивает, впоследствии я разобью там газон.
– То есть я должен бросить спичку и уйти?
– Техническую часть вам придется обеспечить самому. – Он улыбнулся и потер друг о друга указательные пальцы. – Вас, наверное, интересует, почему я пришел к вам, а не нанял людей, чтобы они совершили поджог? Это был мой первый вариант, признаюсь, и это обошлось бы мне гораздо дешевле. Но кто может гарантировать, что вы не войдете в долю с другим предпринимателем и не отстроите свою халабуду заново? На пепелище в таком районе слетится много желающих. Я человек дела: предпочитаю заплатить и не иметь головной боли.
– А если я откажусь? Вы вернетесь к первому варианту?
– Кто знает, кто знает. – Он подмигнул мне, снова потирая пальцы. – Лето обещают сухое, у пожарников будет полно работы. Вас устроит двадцать тысяч по страховке и двадцать тысяч наличными?
Не устроит, хотел я сказать, подите вон, любезный. Но что-то кольнуло меня в горло, ноздри раздулись от запаха керосина, и я сказал другое. Теперь я не готов обсуждать сумму, сказал я, приходите через год, сеньор Густаво, мы вернемся к этому разговору. Выставив недовольного застройщика, я допил жинжинью, прилег на софе в гостиной и увидел сон. Во сне я вернулся домой с рыбного рынка с корзиной свежей мерлузы, второпях сломал ключ в замке и вдруг вспомнил, что я давно переехал и это чужая дверь, там даже табличка была:
1) как я ходил по воздуху, попытался идти быстрее и упал;
2) как я появился в парке Эштрела без трусов;
3) как я расчленял тело Хенриетты и выносил из дома в шляпных коробках;
4) как я убегал по подземному переходу от летучей мыши, которая была одновременно бандеролью, а я не хотел ее распечатывать, и в конце концов мышь меня укусила.
Ну, с последним сном все ясно. Я отчетливо видел адрес, оттиснутый на сизой мышиной спине: улица Пилес, 24, – это был адрес дома, где я провел последнюю вильнюсскую зиму. Я помнил, как Габия варила рваную бумагу в кипящей воде, помню запах клея ПВА, скипидара и белил. Саму Габию я помнил плохо. Прошло всего три года, но обе сестры уже представлялись мне яванскими куклами на тростях, а дом на Пилес – вертепным ящиком.
Я вовсе не считал себя виноватым в том, что ушел тогда не попрощавшись. У меня была причина: живя с Габией под одной крышей, я каждый день недосчитывался своих воспоминаний. Все, что восхищало и мучило меня в детстве, с каждым днем как будто стиралось невидимой резинкой. Ее хитрые, будто перышком обведенные губы, белые струящиеся ноги, крепкий нос, похожий на готический аркбутан, – все растворялось в потемках этой заваленной хламом комнаты. К весне кукольница взяла манеру попрекать меня бездельем, я устроился барменом в забегаловку возле вокзала и обрел там напарницу, с которой мы предавались любви на мешках из-под сахара. В конце апреля я собрал свой рюкзак и приколол записку к кухонной занавеске. Больше я Габию не видел.
Удивительно, что Лютас все еще сохнет по ней, я понял это из его умолчаний, мычания и туманных ответов, когда он приезжал в ноябре две тысячи девятого. В тот день мы развешивали камеры по комнатам, путаясь в проводах, обсуждали нового литовского президента и «Золотой глобус», который получил Давид Финчер, а потом пили теплое белое вино, потому что пробки ночью выбило и холодильник разморозился и потек.
Я бы теперь и теплого вина выпил, целую бочку. Прямо взялся бы руками за края и окунул бы туда все лицо целиком.
Самоубийство – это смерть от стыда. Я читала, как одного беднягу выловили матросы с большого корабля, дали ему отдышаться и, крепко раскачав, бросили обратно в море. Это потому, что он сказал им, отчего захотел умереть. Он заразился дурной болезнью и стыдился пойти к врачу. Вот они и бросили его в воду. От стыда умирать глупо, Косточка, такую смерть никто не оценит по достоинству. Умирать от злости тоже не стоит, тем более что слово
Помнишь, как я взяла тебя на тораду в Монтемор? Ты не знал, что португальцы не убивают быков на поле, просто дразнят, хватают за подпиленные рога, пока бедняга не свалится без сил. Ты чуть не заплакал, когда услышал, что после представления их уводят в загоны и закалывают. Быку нельзя появляться на арене во второй раз: считается, что он постиг все тонкости боя и будет помнить их до самой смерти.
– Выходит, торада – это не настоящая коррида? – мрачно сказал ты, когда мы покидали арену. – Просто имитация битвы?
– Что плохого в имитации? Некоторые всю жизнь тратят на то, чтобы добиться сходства с живыми людьми.
