Тут я уже пришел в себя и понял, что Маррей все это время говорил о самце водяного козла, которого мы поймали при таких драматических обстоятельствах. Вы, наверное, помните... Я возлагал на него большие надежды и считал, что его потомки явятся на белый свет в Чехословакии. А сейчас мне пришлось как следует "пошевелить мозгами", чтобы поправить свою репутацию и подколоть Маррея. Однако мне все же было любопытно, какие вести он может сообщить о самце. Все наши звери уже попривыкли к людям, к жизни за изгородью и отсутствием аппетита, как говорится, не страдали.
— Маррей, а у тебя какой опыт на этот счет? — спросил я тоном, располагающим к откровенности.
— Ты знаешь, очень нехороший, — пожаловался он жизнерадостно.
— Жалко, Маррей.
— Что?.. — Маррей вскочил и подготовился к кульминационному моменту. — Ты меня жалеешь? Хо-хо!..
— Жалко, что мы с этим самцом просчитались. Его дела действительно так плохи?
Маррей сначала сел, пристально и подозрительно уставился на меня, и только после этого ответил:
— Действительно плохи, Джо. Самка-то просто конфетка, только что письма любовные ему не пишет, а он — бревно. Как подумаю, что из-за него рисковал жизнью...
Мне этот случай не казался таким уж из ряда вон выходящим. В конце концов оказалось, что я не ошибся. Он произвел на свет прекрасных потомков. Маррей о нем не забывал даже после моего возвращения домой, в Чехословакию. Его очень интересовало, как наш питомец держится в новых условиях, в стольких тысячах километров от родных джунглей. Уже дома я получил телеграмму, которая наверняка вызвала на почте нездоровый интерес. Текст был следующий: "Немедленно сообщи, что с этим проклятым самцом. Маррей".
В ответ я написал, что дам он себе выбирает теперь только по нашему вкусу, и что все в порядке. Маррею я был обязан отчитываться и о состоянии всех других животных, так как его, мастера своего дела, очень интересовал наш "эксперимент". В те времена, когда мы предприняли свою первую экспедицию, зоологи многих стран мира поименовали нашу трансатлантическую перевозку животных "транспортом смерти". Но Маррей даже тогда верил в наше сафари, хотя и занимал выжидательную позицию.
И вот я посылаю ему подробные отчеты, которые, собственно, представляют собой научные исследования. При этом я живо представляю себе, как он их раскладывает по книжным полкам.
Маррей тогда поднял мне настроение. Я так и вижу: стоит он со своим блокнотом в руках около загородки, напряженно высматривает малейшее "любовное выражение" в глазах животных и все-все тщательно записывает. Маррей был временами ужасный педант, но иной раз — невозможный растяпа...
— Чему это ты так радуешься? — спросил я, так как Маррей уже опять улыбался.
— Да я, кажется, недаром сидел на диете, львы не проявили ко мне никакого интереса.
Прошлой ночью наш лагерь посетили две гиены и совсем рядом рычали львы. Во время "спасательных работ" Маррея невозможно было обнаружить — он забаррикадировался в своей палатке.
— Я рад, что мы отсюда уезжаем, — сказал он серьезно. — Просто очень рад!
Если бы он мог себе представить, что ждет нас в новом лагере!
Мое настроение тогда подняли и Муго с его учеником Бенедиктом. Кухня, где всегда было выметено и тщательно прибрано, в данный момент походила на приемный пункт тряпья. У Бенедикта отвисла нижняя губа и обрисовались круги под глазами. Эти круги — мне-то известно, что они значили. Муго ночью опять храпел. Храп Муго — нечто настолько неописуемое, что я хотел записать его на магнитофон. Даже звери вокруг нашего лагеря плохо переносили эти звуки.
Что же все-таки обозначали эти тряпки?
Муго и Бенедикт занялись шитьем. Они свалили в кучу весь наш "гардероб" и полностью посвятили себя заплатам. Бенедикт был молод, умел считать до пятисот и был полон амбиций. Пришивать заплаты было ниже его достоинства. Тем не менее, под строгим взглядом Муго ему приходилось проявлять старательность.
— Бвана, вы не можете уехать в таком виде. Таким оборванным, — объяснял Муго.
— Так же, как и другие белые господа. Что там о вас подумают люди?
Муго никак не мог расстаться с иллюзиями, его не могла изменить даже суровая жизнь в джунглях. Между прочим, с тех пор как я узнал его тайну, между нами ни разу не упоминалось о таинственной леди в сиреневом. Я о ней вспомнил только перед отъездом в Чехословакию. Это было очень интересно... но к этому мы еще вернемся.
