Только развязный извозчичий голос: «Ванька, дьявол, будет тебе бар возить — Государя разорвало на четыре части» — на мгновение показал ей народное нутро… Но тогда Вера этого не поняла.
— Вот оно как обернулось-то, — сказали подле Веры и толпе, — Царь-Освободитель, Царь-Мученик…
Вера не посмела оглянуться на говорившего, и тот продолжал:
— Это всегда и везде так бывает… Христа, освободившего людей от смерти, распяли. Чем кто больше сделает добра, чем милостивее и величественнее правит, тем скорее ожидает его венец мученика…
Другой ответил:
—
Еще слышала Вера, как говорили в толпе:
— Господа убили царя. Мстили ему за освобождение крестьян.
— Какого царя!
— И беспременно не обошлось без англичанки.
— Конечно, на ее деньги… Из-за границы руководство злодеями было.
Вобрав в плечи голову, точно ожидая, что ее сейчас ударят или накинут на нее виселичную петлю, шла Вера назад по Невскому.
Темнело. Мартовский день догорал. Фонарщик с лестницей пробегал от фонаря к фонарю, зажигая газ. Непрерывной вереницей тянулись извозчичьи сани, позванивая, катились по рельсам конные кареты. На всех перекрестках стояли конные казаки.
Вера прошла к тому месту, где был взрыв. В народе уже назвали это место «местом преступления». Оно было оцеплено солдатами. Там за солдатской цепью лежали венки и букеты цветов. Священник и певчие готовились служить панихиду. Черная толпа народа стояла безмолвно. Изредка раздавалось чье-нибудь приглушенное всхлипывание.
Тихо реял, падал на землю, мокрый снег. Несказанная печаль и тоска застыли в воздухе.
Домой Вера вернулась поздно.
Как всегда, но воскресеньям, у Афиногена Ильича была «пулька». Были Порфирий с женой, Карелин и Гарновский.
В кабинете на ломберном столе по углам горели свечи, щеточки и мелки были разложены, карты распечатаны. Афиноген Ильич, Карелин, Гарновский и Порфирий сидели за картами. В углу за круглым столом графиня Лиля заваривала из самовара чай.
— Где ты пропадала, Вера? — спросил Афиноген Ильич. — И как бледна… Устала?
— Да, дедушка, я очень, очень устала. Я была
— Все спокойно. Никакой революции не будет, — сказал Карелин. — Трактиры и кабаки закрыты. Все меры приняты.
— Да никакой революции никто и не боится, — сказал Порфирий. — Кабацкий разгул полезно предупредить.
— Да, все спокойно, — подтвердил Гарновский.
— Это спокойствие ужасно, — сказал Порфирий. — Их, этих негодяев, народ должен был разорвать всех до единого. Взяли одного, какого-то Грязнова, оказавшегося Рысаковым. Другой цареубийца, не приходя в сознание, умер в Конюшенном лазарете… Сведется к одному, а их много. Всех надо раскрыть и публично повесить. А тут спокойны. Вот, кто был по-настоящему предан Государю-Мученику, — это его собака Милорд… Представьте, так расстроился, что его паралич схватил, не пережил своего хозяина.
Афиноген Ильич посмотрел на стоявших подле его стула и ожидании чайного сухарика Флика и Флока и сказал:
— Ну, а вы, подлецы, если меня так принесут, что будете делать? Расстроитесь, или нет?
«Подлецы» дружно виляли хвостами и смотрели преданными собачьими глазами в глаза старому генералу.
— Вам сдавать, — сказал Карелин. В кабинете воцарилось молчание. Вера забилась в темный угол, графиня Лиля разливала по стаканам чай, стараясь не шуметь. Слышались отрывистые голоса играющих.
— Два без козырей…
— Три в червях…
— Фу, фу, фу, какая игра-то, — проговорил, отдуваясь, Порфирий. — Во всем рука Господня. Могла быть и конституция. Чего, кажется, хуже… Папа, тебе ходить.
Из своего угла Вера страшными, безумными глазами смотрела на них.
«Вот она — жизнь! — думала она. —
С раннего утра Вера уходила из дома и бродила по городу. Она все еще ждала — революции.
Петербург принимал обычный вид. Постепенно убирали с перекрестков конных казаков, наряды полиции становились меньше.
4-го марта открыли подкоп на Малой Садовой, там поставили рогатки, и саперы вынимали мину.
8-го марта в печальном и торжественном шествии перенесли тело Государя из Зимнего Дворца в Петропавловский собор, и туда началось паломничество петербургских жителей, чтобы поклониться праху Царя-Мученика.
Дивно прекрасный лежал Государь в гробу. На груди у скрещенных рук стоял небольшой образ Спасителя. Кругом груды цветов и венков и почетная стража в зашитых черным крепом мундирах.
Рано утром Вера шла по Невскому и вдруг увидела Перовскую.
Страшно бледная, с опухшим лицом Перовская шла Вере навстречу. Она обрадовалась Вере.
— Соня, пойдем, поговорим… Так тяжело у меня на сердце.
Они прошли в кофейную Исакова и сели в темном углу.
