— Что же, коллеги, готовы? — окидывая взглядом молодежь, сказал Андрей и запел сильным, звучным голосом:
Вниз по матушке, по Волге,
По широкому раздолью…
Перовская верно и красиво вторила ему. Хор, управляемый Андреем, примкнул к ним еще не очень стройно, еще не спелись, не знали друг друга, кто как поет, но песню знали все, и все ее раньше певали в гимназиях, в школах и в университете; и песня все налаживалась и налаживалась, звучала громче, сильнее, властнее, со страстным и сильным, молодым надрывом.
— На корме сидит хозяин, — заливались два голоса, и хор мягко повторял за ними:
— Хозяин!.. В черном бархатном кафтане!..
Когда кончили — сами удивлялись, как красиво у них вышло. Высокие дубы стояли над ними, в их пролетах видны были камыши озера, а еще дальше серебряным изгибом блестела река. За рекой была степь. Ни души не было видно на ее широком просторе.
— Да, товарищи!.. Такой песни никому не создать, не сочинить. Создал ее великий Русский народ, — сказал теплым, восторженным голосом Тихомиров.
— Товарищи, давайте еще, — умоляюще сказала Перовская, влюбленными глазами глядя на Андрея. — Андрей Иванович, знаете нашу «Быстры, как волны…»
— Идет, — сказал Андрей и встряхнул волосами.
Два голоса дружно и ладно начали:
Хор подхватил:
— Георгий Валентинович, — визгливо крикнула косматая еврейка, нарушая красоту пения, — нельзя так. Это вам дадут потом.
— Помилуйте, Гесечка… Поют: «Налей, налей», а вы и пивка холодного дать не хотите.
— Ну, пивка, пожалуй, что и дам.
Два голоса продолжали, дрожа от чувства, вкладываемого в содержание поспи:
— Что же, товарищи, и точно, может быть, нальем, а? Приступим?
— Нет, нет, товарищи. Раньше — дело. Раньше выслушаем, что постановили на Липецком съезде.
— Ну, ладно, выслушаем…
— Товарищ Андрей, просим слова…
— Товарищ Андрей, просим сказать по полномочию вас.
— Я не отказываюсь. Я скажу вам все, что я лично думаю, что говорил и на съезде, и к чему мы пришли…
— Просим!.. Просим!..
Андрей Желябов прислонился к стволу большой прибрежной ивы. Его лицо было бледно, глаза опущены. Привычным движением он откинул упрямую прядь со лба. Он был здесь самым старшим.
Ему шел двадцать девятый год, все остальные были в возрасте от двадцати до двадцати шести лет.
Страшно худой Морозов, с продолговатым плоским лицом, с шелковистой бородой и усами, в очках, устроился подле Желябова, уселся на траву, скрестив ноги. Молодой парень, по виду из простых, безусый и толстогубый, простоватый на вид, с молитвенным восторгом смотрел прямо в рот Желябову. Вера села рядом с Перовской на самом берегу реки, несколько в стороне от других.
— Я не отказываюсь говорить, — повторил Желябов. Настало время нам говорить… И сговориться. Мы не можем работать по мелочам, растрачивая свои силы… В самом деле, прошу подсчитать наши потери за последнее время… В мае 1878-го года мы убили в Киеве жандармского полковника Гейкинга… Сейчас же в Одессе Царская власть казнит Ковальского. Спустя два дня Степняк-Кравчинский в Петербурге насмерть поражает кинжалом шефа жандармов Мезенцева… Безумная смелость!.. В Харькове мы убили генерал губернатора Кропоткина. Правительство в ответ на это объявило революционность вне закона… Я напомню вам конец правительственного сообщения об этом: «Правительство считает ныне необходимым призвать себе на помощь силы всех сословий Русского народа для единодушного содействия ему в усилиях вырвать с корнем зло, опирающееся на учение, навязываемое народу при помощи самых превратных понятий и самых ужасных преступлений…» Нам, товарищи, объявлена война, и силы неравны. С одной стороны, на нас хотят поднять весь Русский народ, с другой стороны, маленькая кучка, кружок самоотверженных, преданных святой идее народной воли людей…
Желябов сделал паузу и презрительно улыбнулся.
