[1] XVII век действительно был веком стремительного развития науки. Ньютон открыл закон всемирного тяготения около 1666 года — правда, опубликовал его только через 20 лет, в 1687-м. Кроме того, тот же Ньютон долго ругался с Робертом Гуком, который сформулировал этот закон более четко, а становиться ещё одним участником ученого спора — не царевичево дело. Кстати, закон Бойля — Мариотта (произведение давления газа на его объём постоянно) тоже уже открыт. Гук, Бойль и Мариотт были членами Лондонского королевского общества, прообраза Академии наук, созданного в 1660 году. Паскаль умер в 1662-м, Ферма — в 1665-м, Декарт — в 1650-м, и их труды были известны современникам, так что и заслуги приписать себе не получится.
[2] Рембрандт, кстати, умер в октябре 1669-го, а свой «Ночной дожор» (вернее, «Выступление стрелковой роты капитана Франса Баннинга Кока и лейтенанта Виллема ван Рёйтенбюрга») он написал в 1642-м.
[3] «Максимы» и «Мемуары» Ларошфуко действительно были изданы в 1660-х, а вот со сказками герой поторопился — первую версию книги Перро выпустил только в 1697 году.
[4] Созданием славяно-греко-латинской академии озаботился только в 1680-х (то есть после смерти Симеона Полоцкого) его ученик и последователь печатник Сильвестр Медведев. Леонтий Филиппович Магницкий (автор «Арифметики Магницкого») родился в июне 1669 года. Сведения о его детстве очень разнятся — то ли сын крестьянина, то ли племянник архимандрита из Ниловой пустыни.
[5] Плотность серебра 10,5 кг/дм³, 20 кг влезут в ларец размером 10×10×20 см. 2000 рублей в серебряных копейках — это примерно 80 кг; вес одной копейки — 0,4 грамма.
Юрий Петрович Трубецкой мне понравился. В Преображенский дворец он прибыл на неделю позже остальной моей свиты, но сейчас время было такое, неспешное. Он зимовал в вотчине, в усадьбе Гребнево, где-то за современным мне Щелково, насколько я понял по его рассказу. Пока царь продиктовал свою волю, пока писцы всё оформили, пока отправили послание, пока сам Юрий Петрович собрался, пока доехал до Преображенского — дней десять как корова языком слизнула. [1]
Ему было всего двадцать пять лет, а Трубецкому-старшему он приходился внучатым племянником. В Смуту два брата оказались по разные стороны баррикад — Алексей Никитич поддержал законную власть, то есть помогал Минину и Пожарскому, потом присягнул избранному царю Михаилу Федоровичу, стал боярином, и, продравшись через недоверие окружающих, добрался до должности начальника приказа Большого дворца и вернул себе Трубецкое княжество. Кроме того, ему выделили бывшие годуновские палаты в самом Кремле — целый квартал между Никольской и Чудовской улицами, где обитало несколько сот дворовых слуг. Немалая сила в здешних условиях, если её применить по назначению. Но Трубецкому-старшему царь доверял, а тот платил ему буквально собачьей преданностью.
Второй брат Юрий Никитич оказался, как писал один поэт, не отцом, а сукою. Поддержал поляков, вместе с ними пережил московскую осаду и в 1612-м бежал в Польшу, где, в принципе, устроился неплохо, даже потомство оставил. Но один его сын умер бездетным; у второго родился сын, но этот сын очень быстро стал круглым сиротой, на владения которого начали разевать рот местные магнаты. Драться с ними за наследство вроде бы своей семьи русский Трубецкой не стал, внука двенадцати лет из Польши вывез и даже пристроил к делам в России. Юрий тогда был хоть и мал, но соображение уже имел — он быстро понял, какой ему выпал шанс, выучил русский язык, получил чин стольника, даже возглавлял первую сотню царских стольников на различных мероприятиях и уже вплотную подошел к тому, чтобы и самому стать боярином. Ещё он считался специалистом по Малороссии. Я был уверен, что его назначение ко мне — это такая проверка со стороны царя перед окончательным решением дальнейшей судьбы молодого князя.
Едва соскочив с коня и бросив поводья слуге, Юрий Петрович глубоко мне поклонился, а после полагающихся случаю приветствий, спросил:
— Царевич, для какой надобности меня отправили сюда?
Вопрос был закономерный. На месте Трубецкого я бы тоже хотел знать, почему царь выдернул меня из моего дома и заставил ехать ублажать одного из царевичей. Да, этот царевич вроде уже официально объявлен наследником, иногда сидит в Боярской думе, но для члена царской свиты это выглядело если не опалой, то очень близко к тому. Тем более что хоть местничество уже почти изжило себя, но на него ещё оглядывались. И я понимал, что если мой ответ князя не устроит, он может и взбрыкнуть — а Алексей Михайлович даром что Тишайший, но головы рубить умеет.
— Не откажешься ли прогуляться, Юрий Петрович? — я сделал приглашающий жест в сторону недалекой Яузы.
