— Думаю, мы сможем договориться к взаимной выгоде, — улыбнулся я. — Но остается вопрос — насколько я могу тебе доверять?
Ответил Дорманн почти без задержки.
— Царевич, мне уже три года как исполнилось пятьдесят, — тихо произнес он. — В моем возрасте многие скажут, что они совершили всё, что могли. И я могу так сказать. Я воевал, я торговал, я имел неплохой бедрайф… меня звали в Ост-Индийскую и в Вест-Индийскую компании. Но когда наши депутаты решили пойти под флаг Испании, это сломало во мне верность к моей родине. Теперь я живу в России, которая встретила меня неласково…
— Это ты повел себя странно в новом месте, — напомнил я.
— Да-да, и это тоже, — он усмехнулся. — Но сейчас я делаю то, что умею, скоро, надеюсь, смогу отдать долг и устроить брак моей Марты… Ну а дальше всё зависит от тебя — если будет нужда в моей службе, я с готовностью послужу лично тебе, царевич. Или же снова подам прошение господину Одоевскому, чтобы пойти на службу к государю. Других планов у меня нет и быть не может. Кстати, господин Трубецкой женат?
Я рассмеялся. Жениться на князе дочке пришлого иноземца было не по чину, и он, кажется, это хорошо понимал. Но я поддержал шутку.
— Да, герр Дорманн, женат на сестре князя Голицына, у них трое детей, — ответил я. — Дочка у него не так давно родилась, а он вынужден со мной нянчится. Но вроде мы с ним тоже договорились — к взаимной выгоде.
Моё знакомство с семьей Трубецкого было не слишком долгим — они приехали повидаться с ним на переволоку у Мытищ, где-то в районе известной мне Ивантеевки, сейчас там находилось патриаршее село Вантеево. Там мне их и представили — миловидную представительницу рода Голицыных и трех совсем мелких детей, старшему из которых и трех лет не исполнилось, а младшая девочка была и вовсе младенцем. Я тогда предложил Трубецкому, чтобы они перебрались в Преображенский дворец, но он отказался — прижились, мол, в Гребнево, незачем сниматься с насиженного места.
Конкретно про Юрия Петровича я мало что помнил — даже с датой смерти были сложности. Но точно знал, то его дети хорошо расплодятся, и представители рода Трубецких будут присутствовать при всех значимых событиях русской истории следующих двух веков. Но мне пока было достаточно и одного из этого рода. [1]
— Жаль, жаль, — притворно нахмурился Дорманн. — Это была бы хорошая партия для моей Марты. Но я буду надеяться, что ей попадется жених не хуже.
[1] Юрий Петрович Трубецкой действительно был родоначальником обширного семейства Трубецких. Его старший сын (он родился в 1667-м и умер в 1750-м) стал последним боярином на Руси и после Нарвы провел 18 лет в плену у шведов. Второй сын Юрий как раз и дал начало всем Трубецким после 1750-го. Дочь Юрия Петровича была замужем за Василием Долгоруким — тем самым, что неудачно пытался интриговать против Анны Иоанновны, но попал в Соловки и в дальнейшем был обезглавлен.
Разин появился после полудня пятого сентября — его приближение заметил посланный на южный берег Царицы дозор, после сообщения которого мы вышли на берег и вовремя увидели, как многочисленные струги заворачивают в Царицу. Казачий флот внушал уважение. Струги были побольше наших — длиннее и шире. Паруса были подняты и туго надуты попутным ветром. Но никакие паруса не могли помочь справиться с силой воды, так что и весла на казачьих стругах работали без остановок — впрочем, они всё равно двигались медленно и неторопливо.
И их было больше, чем я прикидывал — только по Царице шло больше двадцати судов, а ведь какие-то силы Разин отправил и через Ахтубу. Сколько же у него казаков и где я мог просчитаться? Историки потеряли ещё часть моего доверия к их трудам.
Я пожалел, что в дикой Московии ещё не в ходу подзорные трубы — мне почему-то вдруг захотелось найти легендарного атамана и рассмотреть его поближе. Но пока я полагался только на свои собственные глаза, а на расстоянии в два-три километра и кораблики выглядели игрушечными, и люди на них казались какими-то букашками, так что понять, кто из них Разин, я не мог.
