А в городе в полном разгаре бушевал кровавый погром шляхтичей – гостей погибшего царя, друзей и родственников новой царицы. Крики «Бей их! лови! держи! Бери добро!» – раздавались уже на всех улицах, где они жили, и толпы народа вместе с княжьими холопами, а также с выпущенными из тюрьмы ворами растаскивали польские достатки, уводили лошадей. Никого из бояр или власть имущих на улицах не было – князья, объявившие утром о набате, предпочли уехать с площади и сидеть дома, получая все сведения о происходящем через своих челядинцев. Поляки хотя и не ждали нападения в столь ранний час, на восходе солнца, однако, разбуженные набатом, они во многих местах вскочили своевременно и оказали отчаянное сопротивление. Но под напором огромной толпы погибали, проклиная и Москву, и царя, и своих предводителей, или же сдавались погромщикам, прося отвести их к властям. Более половины их легло в этот день на улицах и переулках, в собственных жилищах и даже прямо в постелях; но не меньше было перебито и русских, особенно безоружных грабителей. Нетронутыми остались лишь около ста человек шляхтичей, живших на посольском дворе, Мстиславский решительно запретил вторгаться в жительство королевских послов и даже вскоре поставил тут охрану. Однако многие шляхтичи сами вышли из этого двора и, защищая своих собратьев, ударили на толпу конным военным строем – перебили много народу. Часа через два, когда побоище стало несколько затихать, на улице снова появились те же бояре – князь Мстиславский, Голицыны, Татищев, Рубец-Мосальский и другие, убеждавшие народ прекратить «безбожное дело», унять «злопыхательство» и не «промышлять грабежом». Но уже едва ли не всё шляхетское добро было разграблено, и теперь боярам надлежало спешно позаботиться, как бы та же «чернь» не учинила и с их имуществом такого же разгрома. Отозвав с улиц своих холопов, князья заметно сократили число грабителей, а против оставшихся – жадных и озверевших «людишек» – двинули полк стрельцов и к вечерне установили во взбудораженной Москве некоторый, приблизительный порядок. Всех знатных панов – Мнишка, Вишневецкого и саму, найденную наконец царицу Марину, полуживую от страха и горя, заперли в один из больших домов и, приставив стражу, объявили, что охраняют их от мятежников.
В Москве многие не верили, что царь убит, а видевшие его труп не признавали его Димитрием и говорили во всеуслышание, что он опять спасся, убежал, ибо тот, кто лежал на дворцовом пороге, не похож на царя. Даже стрельцы, которые вступились за него после падения и видели его ещё живого, с переломленной ногой, рассказывали об этом сбивчиво. Одни говорили, будто видели, как он упал из окна, другие же – как скрылся через забор, а третьи прямо утверждали, что убитый был не царь, а его молодой спальник и что только поэтому они и отступились от его. Среди всевозможных криков, говоров и шепотов, сразу заходивших в этот день по городу, особенно поражал боярские умы этот неясный, но широкий слушок о спасении Димитрия, порождённый, вероятно, его неузнаваемым мертвым лицом. Сквозила в этом слушке всё та же непримиримая народная ненависть к боярам и всё та же надежда на какого-то избавителя. Князь Василий почувствовал, что одержанная победа далеко не так безоблачна и что желательное успокоение наступит, пожалуй, не так скоро, как он рассчитывал.
Всех сколько-нибудь близких к погибшему царю людей кто-то приказал искать и хватать без промедленья; они разбежались из кремля, как мыши на пожаре, и одной из первых убежала вся Маржеретова рота. Но из приближённых к царю бояр никто не двинулся с места, даже дяди его – Нагие – не помышляли о бегстве, а беспечально сидели себе по домам в кремле, очевидно получив уже заранее от заговорщиков уверение в безопасности. Только старая царица Марфа, пролежав после сообщения о смерти Димитрия целый час в обмороке, заливалась в своей келье слезами, не говоря ни слова никому из окружающих.
Да ещё первый боярин, глава всего минувшего правленья, закутавшись в широкий охабень и держа в кармане царскую пропускную грамоту на отъезд в Смоленск, мчался теперь по пыльной дороге на борзой тройке, с одним слугою.
